За твоей спиной, как за каменной стеной

Тело лжёт. Оно лжёт громко, предательски, с той откровенностью, за которую следовало бы его возненавидеть. Руки Гарри — широкие, шершавые от частого использования инструментов, сильные до небрежности — держали его так крепко, что должно было быть больно. Должно было оставаться синяками на бёдрах, рёбрах, запястьях. И оставалось. Утром Драко будет рассматривать эти сине-лиловые отпечатки в зеркале, как карту завоеваний. Но сейчас, в густом полумраке комнаты, затянутой бархатом цвета запёкшейся крови, не было места боли. Было место только огню. Каждое движение Гарри было выверенным наступлением. Он знал каждую точку, каждую реакцию, каждую податливую кривую тела под собой лучше, чем свои собственные. Он вёл их обоих к пику с безжалостной эффективностью полководца, и Драко не мог не следовать. Не мог не выгибаться навстречу, не хвататься за его плечи, не впиваться пальцами в мокрые от пота чёрные волосы. Звук, сорвавшийся из его горла, когда мир распался на сверкающие осколки, стал чистым, животным воплем наслаждения — и это был самый чёрный стыд из всех возможных. Гарри обрушился на него вслед, заглушив его крик своим — низким и победным. Он прижал его к матрасу всем весом, впился губами в то место, где пульсировала жилка на шее Драко. Не целуя. Помечая. Дыхание было горячим и неровным. В воздухе пахло солью, дорогим мылом и той первобытной магией, что всегда вилась вокруг Гарри — сладкой, как запах грозы после жаркого летнего дня. А потом — объятия. Они были частью ритуала, худшей частью. Когда ярость страсти сходила, её сменяла всепоглощающая, удушающая нежность. Гарри притягивал его к себе, закутывал в простыни и свои мускулистые руки, прижимал спиной к своей груди, подбородком к макушке. Казалось, он пытался физически вобрать Драко обратно в себя, растворить в своей плоти, чтобы не оставалось и миллиметра воздуха между ними. — Моё, — прошептал он в его волосы. Голос был хриплым, насыщенным спокойным, уверенным в своем праве. — Всё моё. И в этой тишине, под гул собственной крови в ушах, Драко лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Удовольствие ещё пульсировало в жилах тёплым, густым мёдом. Каждая клетка тела пела расслабленным, довольным хором. Это было слишком хорошо. Слишком глубоко. Слишком… правильно для тела, которое, казалось, было создано именно для этого — быть разобранным на части этим конкретным человеком и собранным заново. И именно поэтому он ненавидел это. Ненавидел себя за этот мгновенный, неконтролируемый отклик. Ненавидел то, как его разум отключался, оставляя лишь животное стремление к завершению, которое Гарри так щедро дарил. Ненавидел слабость, заставлявшую прижиматься к этой каменной груди в поисках утешения после акта, больше похожего на завоевание. Он продал душу не за могущество или богатство, а за самые искусные в мире цепи — цепи собственного удовольствия. И вот тогда, в самые тихие ночные часы, между вспышкой плоти и кошмаром утра, к нему приходила мысль — острая, как лезвие: Это в его крови бурлит приворотное... Почему же я чувствую себя отравленным? А за окном, в саду поместья, статуя крылатого дракона — подарок Гарри на годовщину — застыла в немом рыке, охраняя свою сокровищницу.