За твоей спиной, как за каменной стеной

Холод в Хогвартсе на восьмом курсе был особым. Он пробирался не сквозь древние камни стен — с ними справлялись чары. Он исходил изнутри. Из пустых взглядов, из пауз в разговорах, когда он проходил мимо, из пространства за его спиной, где раньше стояли Крэбб и Гойл, а теперь была лишь сырая каменная пустота. Драко Малфой стоял на крытой галерее у астрономической башни, кутаясь в мантию, тоньше и проще, чем те, что он носил раньше. Роскошь умерла вместе с отцом на площади перед Азкабаном. Он узнал о казни из короткой, безличной министерской телеграммы. Мать ответила на его письмо, полное отчаяния, двумя строчками: «Дорогой Драко. Я не в силах. Прости. Я уезжаю.» Больше он о ней не слышал. Говорили, она во Франции. Говорили, она больше не появляется на людях. Говорили. Его мир сузился до размеров узкой койки в углу общей спальни Слизерина и длинной дороги между уроками, где он старался быть невидимым. Поттер был повсюду. В центре любого кружка в общей гостиной, окружённый верными Уизли и Грейнджер. К нему тянулись и парни, и девушки — смеялись, шептались, старались быть рядом, будто соревновались за каждую его улыбку. Словно весь мир вращался вокруг него, притягивая к себе внимание, как магнит, и Драко жадно наблюдал. Он хотел, чтобы этот свет принадлежал именно ему, чтобы тот, к кому тянутся все, заметил его. А вместо этого он сталкивался с равнодушием. Стоял, не прячась, не сжимаясь, гордый до последней жилки, но сердце едва сдерживало внутренний шип ревности. Каждое движение вокруг, каждый смешок, каждая касающаяся плеча рука уходили к нему, а не к Драко — и он ощущал жгучую пустоту. Безразличие центра внимания било холодным лезвием по его гордости, но не сломало её; оно лишь разжигало жадное желание быть замеченным. Чем больше он наблюдал, тем острее ощущался контраст: здесь он, сильный и невидимый одновременно, а там — свет в комнате, к которому тянулись все. Желание обладания смешивалось с ревностью; каждая улыбка, обращённая к другому, была для Драко словно вызов. Он хотел не просто быть рядом, он хотел владеть этим вниманием, быть тем, к кому тянутся, быть исключительным. Но получал холодную дистанцию и ничего более. И именно это, а не презрение, разъедало его изнутри, заставляя сердце биться быстрее, а разум — плести новые, опасные планы. Кража ингредиентов из бывшего кабинета Снейпа, ныне принадлежавшего Слагхорну, далась с пугающей лёгкостью. Варка заняла три ночи в заброшенной уборной. Дрожащими от напряжения руками он создавал свой собственный ад и рай в маленьком стеклянном флаконе. Жидкость переливалась перламутровыми бликами, пахла миндалём и чем-то безвозвратно потерянным. День «Х» был серым и дождливым. Драко прошёл мимо, сердце колотилось так, что он боялся — его услышат. Один быстрый, отточенный жест мантии — и крошечный флакон опустел в бокал Поттера. Никто не видел. Надежда пришла на следующий день. Не внезапно, а как первый луч солнца после долгой ночи. На уроке зельеварения, когда Драко склонился над котлом, над его плечом раздался голос: — Держи пинцет чуть выше, так удобнее, — предложил Гарри Поттер, наклонившись, чтобы разглядеть, что он делает. Его зелёные глаза были внимательны — почти как у ученика, пытающегося повторить инструкцию. — Спасибо, — выдохнул Драко. — Не за что, — Поттер кивнул, и уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке. — У тебя выходит аккуратнее, чем у большинства. Он прошёл дальше, но взгляд его, тёплый и заинтересованный, будто обжёг Драко. В груди что-то ёкнуло — тревожно, сладко, болезненно. Сработало. Червь отчаяния в его сердце успокоился, свернулся клубком и заснул, убаюканный первой ложью. Он не знал, что только что накормил не голод по любви, а спящего дракона. И что дракон, проснувшись, уже никогда не остановится, пока не соберёт всё своё золото в одну неприступную пещеру. А главное сокровище — прижмёт лапой к себе навеки.