Одержимость, рожденная поцелуем.

Следующие три дня прошли в цейтноте. Ван Ибо едва успевал реагировать. Путешествие превратилось в репетицию. Репетиция — в интервью. Графики были настолько плотными, что время размылось и стало чем-то, через что он просто проходил, а не фмксировал. Ибо действовал на одних рефлексах: здесь улыбнись, там ответь, потянись, сосчитай, расслабься — его тело подчинялось, в то время как мысли отставали на полшага. В календаре, как зубы, ждали два города. Сначала Бристоль. Потом Лондон. Большие сцены. Настоящие. Такие, которые не принадлежат студентам, не являются чьей-то прихотью и не освещаются чужими прожекторами. Такие, которые снимают на камеры, освещают и влекут за собой последствия. В UNIQ к этому относились как к обряду. Они слишком пристально следили друг за другом. Считали мгновения тишины. Считали ошибки, которых еще не было. Никто не позволял никому исчезнуть — даже на час. Они выступали не только для себя. За плечами у них было три года почти-дебютов, почти-премьер, почти-зрителей, и от этих выступлений зависело, имело ли все это значение. Ни минуты впустую. Ни трещины. Ни мягкости. Это был тот самый момент, которого подобные им группы ждали годами, — момент, когда усилия становятся заметными, а шум — возможностью. Одно неверное движение могло все разрушить. Одно верное — все изменить. Ибо не отставал. Конечно, не отставал. Первая ночь застала его врасплох — не из-за усталости, а из-за тишины. Простыни в отеле пахли стиральным порошком и ничем больше. В номере было слишком тихо. Кровать была слишком широкой. Он не заметил, что уже поздно, пока не лег в постель с теплым телефоном в руке. Сообщение от Чжаня так и осталось непрочитанным, потому что он слишком устал, чтобы сосредоточиться. Он убеждал себя, что это нормально. Он перевернулся на бок и уставился в потолок, ожидая, что сон накроет его, как всегда. Но этого не произошло. Его руки лежали на матрасе раскрытыми ладонями вверх, пальцы были расслаблены, словно он ждал, что на них что-то упадет: тяжесть, тепло, знакомое давление на поясницу или плечо. Его тело инстинктивно дернулось, потянулось к пустоте, но он сдержался и замер. Это раздражало его больше, чем следовало бы. Затем наступило смущение. Он уткнулся лицом в подушку и еще крепче зажмурился. На второй день стало еще хуже. Репетиция в арендованной студии. Сквозь стены просачивается холодный воздух. Вэньхан огрызается на тех, кто слишком медленно дышит. Их менеджер считает минуты, как деньги. Все двигаются быстрее, потому что замедляться опасно. Ибо держался молодцом. Но его внимание рассеивалось в самых неожиданных местах — между дублями, при смене костюмов, — как будто его тело тянулось к чему-то, что не могло заменить адреналином. В ожидании грима он поймал себя на том, что прижимает пальцы к затылку. Не чешет. Не поправляет. Просто… так. Осознание пришло поздно. И разозлило его. Не потому, что он скучал по Чжаню. А потому, что скучал по нему вот так. Не мягко. Не сентиментально. Он не был таким, каким себя считал. Он всегда был из тех, кто идет дальше. А не из тех, кто ждет. Ему никогда раньше не был нужен кто-то так сильно. Он никогда не считал дни. Никогда не измерял расстояние кожей. Ему казалось, что его тело что-то помнит и отказывается забывать. В ту ночь он проспал всего два часа и проснулся злым — и не на кого было злиться. Не на расписание. Не на отель. Не на себя. Потому что его первой мыслью были не сцена, не гонки и не камеры. А губы у его горла. Ладонь между лопатками. Такая хватка заставляла его руки перестать метаться по телу. На третий день он перестал притворяться, что ничего не произошло. Он скучал по Чжаню. Не по-дружески. Не сентиментально. Это было острое, физическое ощущение, от которого в груди становилось тесно, а мысли крутились вокруг одних и тех же образов, как бы он ни старался их отогнать. Он скучал по прикосновениям. Скучал по тяжести. Скучал по тому, как Чжань обнимал его, словно это был не вопрос, который нужно задавать. Хуже всего было то, как быстро желание превратилось в неловкость. В голод. Он поймал себя на том, что воображает невозможное: как в мгновение ока переносится из одного города в другой, открывает дверь и видит там Чжаня, спокойного и собранного, ожидающего его, как и должно было быть. Он притягивает его к себе так крепко, что снова чувствует его рядом — грудь к груди, уверенная хватка, никакого расстояния между ними. Всего одно объятие. Один поцелуй, достаточно страстный, чтобы привести его в чувство. Это было нелепо. Это было по-настоящему, и игнорировать это становилось все труднее. И теперь UNIQ не мог развалиться на части. Это были не университетские сцены. Не комнаты, полные друзей и полупьяных студентов. Это были СМИ. Это были репортажи. Такие, которые доходили до дома. Такие, которые вырезают, репостят, переводят — до тех пор, пока кто-то важный не решит, что ваше лицо стоит запомнить. «Эти выступления не о том, чтобы быть хорошими, — тихо сказал Вэньхан, словно предупреждая и одновременно мотивируя. — Они о том, чтобы быть неоспоримыми». И все в группе вели себя так, будто затаили дыхание в ожидании выхода на сцену. Ибо тоже ждал — только он уже не понимал, чего именно: выхода на сцену или того, что кто-то придет за ним. ----------- Те же три дня не пощадили Чжаня. Дни сливались один с другим, не принося никаких изменений. Утренний свет то появлялся, то исчезал без всякого смысла. В квартире стояла тишина — все было заперто. Чжань не открывал окна. Не проверял, какая на улице погода. Он ходил в одной и той же одежде дольше, чем следовало, и те же самые вещи становились некомфортными из-за того, что он слишком долго в них ходил. Он не ушел. Ни разу — даже когда его присутствие только усугубляло ситуацию. Его телефон на столе постоянно вибрировал, на экране появлялись имена и запросы, на которые он не успевал отвечать: клиенты просили перенести встречу, подтвердить заказ, сдвинуть сроки, которые и так были поджимающими. Он печатал оправдания, которых никогда раньше не использовал. Семестровые работы. Академическое давление. Временные задержки. Кто-то соглашался. Кто-то нет. Джон звонил ему четыре раза в первый день. Подготовка к публикации. Рекламные материалы. Рекламное мероприятие приближалось, и игнорировать его было бы безответственно, и Чжань это понимал. Он понимал, что должен ответить. Он понимал, что это важно — публичность, доверие, работа, которую нельзя отложить без последствий. Он смотрел на экран телефона, пока тот не погас. Затем перевернул его экраном вниз. Он сказал себе, что встанет. Он сказал себе, что примет душ, переоденется и перезагрузится. Он сказал себе, что составит список и начнет исправлять все по порядку. Его разум не поспевал за ним. Любая попытка встать обрывалась на полпути, как будто тело отказывалось двигаться. Все мысли крутились вокруг одного и того же и застревали в голове, сдавливая грудь. Что, если Ибо узнает раньше, чем я что-нибудь предприму? Вопрос перестал быть гипотетическим. Он стал более актуальным. Что, если что-то пойдет не так — имя, сообщение, случайность? Что, если Янли позвонит не вовремя? Что, если кто-то другой заговорит первым? Что, если Ибо отстранится? Чжань не дал этой мысли до конца сформироваться в его голове. Но в груди все равно сжалось. Он уперся ладонями в столешницу, костяшки пальцев побелели, дыхание стало прерывистым и размеренным, как будто он мог заставить свое тело слушаться. Он не паниковал. Он не срывался. Он оказался в ловушке. Любой вариант требовал действий. Любое действие могло привести к разоблачению. Каждая задержка увеличивала риск. Он знал это. На второй день Чжань уже не помнил, как решил ей позвонить. Он помнил только мысль, которая пришла ему в голову перед этим, — четкую, ясную: Я не могу допустить, чтобы до него что-то дошло. Ни ее имя. Ни даже мысль о том, что она существует. Раздался звонок. Один раз. Дважды. Он стоял посреди квартиры, волосы все еще влажные и растрепанные, рукава закатаны до локтей, в руке он сжимал телефон так, будто ему нужно было, чтобы экран оставался на виду и он не терял контроль над ситуацией. Звонок был принят. «Чжаньчжань, подожди, — тут же сказала Яньли. — Не клади трубку». Ее голос резанул по ушам. Не резкий. Знакомый. Слишком хорошо она его знает. И тут он вдруг понял, что не подготовил ни единого слова — потому что в глубине души надеялся, что ему вообще не придется ничего говорить. За семь лет ему ни разу не пришлось репетировать разговор с Яньли. Он всегда знал, что ей сказать. Слова приходили легко, сами собой, как будто он выучил наизусть сценарий. Теперь не было ничего. После нескольких недель, в течение которых он игнорировал ее звонки, он стоял на месте, держа телефон вертикально, опустив голову, и смотрел на то, чего избегал достаточно долго, чтобы пустить все на самотек. Телефон слегка наклонился, и в кадре появилась ее фотография. Яньли сидела за столом, за ее спиной лился дневной свет, а на лице было знакомое выражение — сначала спокойствие, потом эмоции. Она выглядела с осторожной надеждой. Чжань уставился в пол. Он отстраненно подумал: Как мне сказать ей, что я больше не хочу, чтобы она вписывалась в мою жизнь? Не жестоко. Не драматично. Просто... по факту. Что она заслуживает человека, который будет хотеть ее без раздумий. Что он уже не тот человек. Что он уже давно не тот человек. Эта мысль казалась ему неправильной и бесстыдной. Но это его не остановило. Он поднял голову и посмотрел на нее. Нормальный человек почувствовал бы вину — настоящую вину — за то, что пропадал несколько недель, не отвечал на звонки и даже не просил ее не ждать. Вместо этого Чжань почувствовал что-то другое. Тугое, раздражающее давление под ребрами — не угрызения совести, а неудобство. Тишина внутри него не была умиротворением. Это было ощущение, будто дверь оставили открытой — она могла распахнуться в самый неподходящий момент, если бы он не придерживал ее. «Как ты?» — спросил он. Брови Яньли дрогнули. «Ты в порядке?» «Да, — тут же ответил он. — Я в порядке. Как дела?» Она внимательно посмотрела на него, а потом слегка улыбнулась. «Хорошо. Теперь лучше. Наконец-то у тебя появилась возможность мне позвонить». Он промычал что-то в ответ. Затем она заговорила снова, слишком быстро, как будто сдерживалась. «Ты ведь знаешь, что Аю сделал Ри предложение?» В ее голосе слышалось волнение. Настоящее, неподдельное волнение. Чжань кивнул и слегка улыбнулся. Что бы ни изменилось, это осталось прежним: Яньли по-прежнему была для него важным человеком. Хорошим другом. Человеком, который был рядом много лет. Этого он не мог отрицать. Она рассказала о том, как помогала Аю с предложением руки и сердца, о реакции Ри, о том, как она счастлива видеть, что два любимых ею человека идут по жизни рука об руку. Она тихо рассмеялась, ее глаза заблестели. Чжань кивнул в нужных местах. Затем, не подумав, вмешался в разговор. «Ты звонила раньше, — сказал он. — Зачем?» Реакция последовала незамедлительно. Лицо Яньли вытянулось — не драматично, не нарочито, а просто как будто она тихо сдалась. Она опустила глаза. Сжала губы. Чжань закрыл глаза. Черт. Он даже не осознал, насколько эгоистичным прозвучал его вопрос, пока не произнес его. Когда он снова открыл глаза, Яньли плакала. Не рыдала. Не издавала ни звука. Только слезы катились по щекам, и она вытирала их, опустив голову. За эти годы он видел, как она плачет бесчисленное количество раз. Она легко могла расплакаться — из-за эмоциональных сцен, стресса, радости. Но он никогда не видел, чтобы она плакала из-за него. У него сжалось сердце — не от сожаления, а от желания все исправить. Он открыл рот. Закрыл. Его пальцы крепче сжали телефон. «Яньли, — тихо сказал он, качая головой. — Посмотри на меня». Она не смотрела. На этот раз она вытерла слезы более аккуратно. «Ты же знаешь, я не могу утешать тебя, когда ты плачешь, — добавил он напряженным голосом, потому что ситуация выходила из-под контроля. — Я не хотел тебя об этом спрашивать». Это было правдой. И эгоизмом. И он это знал. Она медленно вдохнула, взяла себя в руки и подняла голову. Ее глаза были красными, но выражение лица снова стало спокойным, как будто она по привычке взяла себя в руки. «Прости», — тихо сказала она. Чжань нахмурился. «За что ты извиняешься?» «Я знаю, что ты занят, — ответила Яньли. — Аю сказал, что ты со всем справляешься в одиночку. Я не хотела тебя напрягать. Я просто… хотела тебе кое-что сказать». Чжань кивнул. «Что?» «Мне сделали предложение, — сказала она. Ее лицо неожиданно просветлело. — Должность помощника модельера. Ты ведь помнишь Линь Цяо?» «Твою старшую наставницу», — сказала Чжань. «Да». Ее улыбка стала шире — слишком быстро она отреагировала на слова Чжаня. «Она берет меня на свой проект в последний год обучения. Это будет передвижная выставка». Она ждала ответа. Чжань снова кивнул. «Это хорошо, — сказал он. — Поздравляю». Слова прозвучали — технически верно, но эмоционально пусто. Улыбка Яньли померкла. Она посмотрела на него. В ожидании. Чжань снова кивнул. Он намеренно не обратил внимания на ее реакцию. Не понял, что это для нее значит. Не связал это с ее многолетними разговорами о желании путешествовать и о том, что карьера должна идти в ногу со временем. Он просто смотрел на нее. «Чжань, — осторожно спросила она, — ты слышал, что я сказала?» «Да, — ответил он. — Ты берешься за этот проект». Она поджала губы. В ее лице что-то изменилось — едва заметно, но безошибочно. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он упустил. Путешествия. Ее любимое занятие. Ее будущее. «Я... — быстро поправился он. - Это действительно хорошо, Янли. Я рад за тебя». Ее улыбка вернулась, более тонкая, но настоящая. «Спасибо». Давление в его груди не ослабло. Оно усилилось. «Как прошло заседание совета? — спросила она. — Как все прошло?» Чжань нахмурился. «Откуда ты знаешь?» Она тихо рассмеялась. «Аю мне рассказал. Он беспокоится за тебя. Говорит, что ты взвалил на себя слишком много. Но… семья Ри тоже ждет от него обязательств, ты же понимаешь?» «Я знаю», — сказал Чжань. Его бедра напряглись. Напряжение нарастало. «Все прошло хорошо, — добавил он. — Все в порядке». И тут он почувствовал это — момент. Сужающееся окно возможностей. Скажи что-нибудь. Прекрати это сейчас. Хотя бы на какое-то время. «Яньли», — начал он. Она пошевелилась, слегка сдвинув телефон. «Подожди...» Его сердце бешено заколотилось. «Папа просил сказать, что ты звонил, — сказала она. — Он хочет поговорить с тобой о чем-то важном». В груди Чжаня вспыхнула острая, мгновенная волна — собственническая, инстинктивная. Ее отец. Это слово не вызывало у него ни беспокойства, ни ощущения чего-то знакомого — оно ассоциировалось с достижением. С расширением. С линией, которая может протянуться слишком далеко, затронуть слишком многое и вызвать вопросы, на которые он не был готов ответить. На долю секунды раздражение подступило к его горлу. Он едва сдержался. Он едва сдерживался, чтобы не выплеснуть все — разочарование, напряжение, полное изнеможение от того, что его тянут в десять сторон, а он пытается сохранить неприкосновенным то, что ему дорого. Он точно знал, что произойдет, если он это сделает. Яньли заплачет еще сильнее. Она будет волноваться. Она начнет говорить. Она привлечет людей, которые любят его и будут задавать вопросы. Шум. Сейчас он не мог позволить себе шуметь. Чжань проглотил комок в горле. Он снова поднял глаза на экран и заставил себя расслабиться, а голос — звучать спокойно. «Не сегодня», — сказал он. Не резко. Но гнев уже подступал. Окончательно — но под контролем. Яньли моргнула. «Что?» «Я не могу с ним сегодня разговаривать, — пояснил Чжань, стараясь говорить ровным тоном. — И ни о чем другом сейчас тоже не могу». Она нахмурилась. «Чжань, ты выглядишь...» «Уставшим, — мягко перебил он. — Вот и всё». Это была не ложь. Просто недосказанность. Она внимательно изучала его. «Ты уверен, что с тобой все в порядке?» «Да, — ответил он, не раздумывая. Слишком быстро. Затем добавил медленнее, более вдумчиво: — Просто... слишком много всего сразу. Все происходит слишком быстро. Я немного вымотался». Это объяснение ее успокоило — он видел это по тому, как расслабились ее плечи, как тревога сменилась недоумением. «А, — тихо сказала она. — Надо было мне это сказать». Он не ответил. «Я не буду тебя беспокоить, — продолжила Яньли. — Я знаю, что ты со всем справляешься сам. Я просто хотела узнать, как у тебя дела». Давление в груди не ослабло. Но перестало нарастать. «Дай мне немного времени, — сказал Чжань. — Я позвоню, когда освобожусь». Ее губы слегка дрогнули. «Хорошо». В этом слове слышалось согласие. Ожидание. «Я тоже буду занята, — добавила она уже чуть веселее. — Работа над проектом идет полным ходом, и… я тоже кое-что планирую». Он рассеянно кивнул. «Это сделает тебя счастливым», — с улыбкой сказала Яньли. Чжань снова кивнул. Он не придал этому значения. Не спросил. Не заметил, что она все еще ждет, когда он обратит на нее внимание. Что-то радостное, — смутно пронеслось у него в голове, — и он отложил это в сторону, как и все остальное, что не имело отношения к Ибо. Его мысли были уже далеко: он прикидывал расстояние, сокращал разрывы, считал дни до дебютной гонки Ибо, как будто этот срок был важнее всего, что она только что сказала. «Позвони мне, когда сможешь, — мягко сказала Яньли. — Когда будешь готов». «Я позвоню», — ответил он. И на этот раз он не шутил — как и со всем остальным: когда-нибудь. Потом. Позже. Она замешкалась, но всего на секунду. Затем снова улыбнулась. «Береги себя, Чжаньчжань». Он кивнул и завершил звонок. Экран погас. Чжань стоял на месте, не выпуская из рук телефон, и дышал прерывисто, но размеренно. Он не сказал правду. Он ничего не разрушил. Но он сделал то, что было важно. Он сдержал свой гнев. Он отложил решение на потом. По крайней мере, в этот раз. Неправильность никуда не делась — она осталась безымянной, неизученной, — но он все равно обошел ее стороной. И если ради того, чтобы удержать Ибо рядом, нужно было пожертвовать всем остальным — даже людьми, которые ждали его годами, — Чжань сделал бы это, не задумываясь о том, во что это его превратит. ———— На следующее утро… В квартире было тихо, как и всегда в последнее время, — не пусто, а просто заперто. Стол был холодным под его локтями, стул тихо скрипнул, когда он пошевелился. Он не менял позу с тех пор, как проснулся, и лежал, уткнувшись щекой в то место, куда его без спросу унесло сном. Он не помнил, когда задремал. Помнил только, что отвечал на электронные письма — смутно, отстраненно, мыслями где-то далеко, хотя его пальцы двигались. Он и не заметил, как прошла ночь. Надо было встать. Но он не встал. Потому что тепло все еще ощущалось — воображаемое. То, которое его тело помнило без усилий. От этого ему хотелось оставаться там, где он был, и держаться за это место любой ценой. Еще не рассвело, когда телефон снова зазвонил. Он не стал смотреть на экран. Ему не нужно было этого делать. Его тело и так все знало. Он поднял трубку, не открывая глаз. ИБО: Тебя здесь нет. Пауза. ИБО: Я проснулся и потянулся к тебе. Что-то в груди Чжаня расслабилось — резко и мгновенно, — как будто узел, о существовании которого он даже не подозревал, наконец развязался. Он медленно сел, выпрямив спину, и туман разом рассеялся, а эхо голоса Яньли, прозвучавшее прошлой ночью, стихло. Что бы это ни было, теперь оно под контролем. Он слишком долго смотрел на экран. Не читал. Чувствовал. Это притяжение — взаимное, неосознанное — проникло под кожу и осталось там. Он понял, что тело Ибо сделало то же, что и его собственное, — не думая, не планируя. От этого он чувствовал себя безрассудным. От этого он чувствовал легкость. Еще одна вибрация. ИБО: Чертовски смелый, раз оставил меня без ответа. Чжань тихо фыркнул и покачал головой, уголки его губ дрогнули, прежде чем он успел их поджать. ЧЖАНЬ: Ты должен быть занят. Ответ пришел незамедлительно. ИБО: Так и было. А потом ты начал лезть в мои мысли. Снова жужжание. ИБО: Это ты виноват. Чжань откинулся на спинку стула и на мгновение закрыл глаза, чувствуя, как что-то теплое разливается по груди — не облегчение, не умиротворение. Контроль. Хороший контроль. Такой, который действовал только до тех пор, пока Ибо продолжал отвечать. ЧЖАНЬ: Ты переживешь утро без меня. Три точки. Исчезли. Снова появились. ИБО: Смело с твоей стороны так предполагать. Затем... Фотография. Не его лицо. Его плечо. Обнаженная кожа. Яремная впадина открыта. След все еще там — едва заметный, но безошибочно узнаваемый, не скрытый, не случайный. ИБО: Это ты сделал. Тебе не стоит так со мной разговаривать. Жар прокатился по телу Чжаня, чистый и резкий. Он крепче сжал телефон, костяшки пальцев побелели, а образ запечатлелся где-то глубоко внутри. ЧЖАНЬ: Тебе стоит это прикрыть. ИБО: Почему? Чжань стиснул зубы. Не от досады. Сдержанно. Теперь он печатал медленнее. ЧЖАНЬ: Ибо. Просто его имя. Предупреждение, чтобы остановиться. Чжань не отрывал взгляда от экрана. Его плечи расслабились, напряжение, которое он испытывал последние несколько дней, спало, словно нашло выход. ИБО: Когда я приду за тобой, я заставлю тебя кричать мое имя во весь голос. Чжань не моргнул. Не колебался. Он воспринял это не как шок, не как смущение, а как вызов, который ему намеренно бросили. Его большой палец на мгновение замер. А потом двинулся. ЧЖАНЬ: Будь осторожен, бросая мне вызов. Я не проигрываю. Прошла минута. Достаточно долго, чтобы его дыхание успокоилось. Достаточно долго, чтобы он удовлетворенно вздохнул. ИБО: Обещаешь? Чжань не раздумывал. Не взвешивал. Не смягчал. ЧЖАНЬ: Да. Появились три точки. Исчезли. Затем... ИБО: Хорошо. До тех пор я буду вести себя прилично. Чжань медленно опустил телефон. В комнате ничего не изменилось. Стены те же. Воздух все такой же затхлый. Но что-то внутри него изменилось. Острота внутри него не притупилась — она выровнялась. Направилась в одну сторону. К одному человеку. Чжань улыбнулся. Не осторожной улыбкой. Не отработанной. Чем-то более мягким. Чем-то опасным. И все это досталось тому, кто понятия не имел, насколько он победил. ----- Чжаню не хватило и часа, чтобы насладиться победой. Едва он успел ощутить тепло — легкость в груди, опасную непринужденность, которую оставил после себя Ибо, — как телефон снова завибрировал в его руке. Новое уведомление. Его улыбка померкла. Он медленно моргнул, а затем открыл его. Это было не сообщение. Это была фотография. В центре стояла его мать, широко улыбаясь и держа на руках младенца не старше трех месяцев — с нежными щечками, завернутого в красное, словно что-то драгоценное и торжественное. Вокруг нее толпились знакомые лица: тети, дяди, двоюродные братья и сестры. Смех застыл на полпути. Семья замерла в праздничном настроении. Такая фотография может означать только одно. Его палец завис в воздухе, не двигаясь. Тут же пришло еще одно уведомление. На этот раз сообщение. МАМА: Такой милый. У меня сердце тает, когда я на него смотрю. Не могу дождаться, когда смогу подержать твоего. Сердце Чжаня упало. Не медленно. Не резко. Оно просто выпало из него. Телефон потяжелел в его руке — не физически, но как будто изображение прибавило веса, с которым он не мог справиться. Тепло ушло одним четким движением, как будто кто-то выдернул вилку из розетки, о существовании которой он и не подозревал. Никакой паники. Просто обморок. Комната слегка накренилась — не настолько, чтобы он споткнулся, но достаточно, чтобы он почувствовал себя не в своей тарелке. Его пальцы крепче сжали телефон, костяшки побелели, когда до него наконец дошло. Не предложение. Не поддразнивание. Не надежда. Предположение. Будущее уже было в его руках, и оно не спрашивало, хочет ли он его принять. У него перехватило дыхание. Он смотрел на фотографию, не в силах отвести взгляд, и с каждой секундой, пока она оставалась на экране, в груди становилось все теснее. Это не было давлением. Это было планирование. Это было ожидание, перерастающее в неизбежность. Он и не заметил, как его улыбка исчезла. Шум снова обрушился на него — теперь громче, резче, — и все вопросы, которые он отгонял от себя, нахлынули разом. Как долго, по их мнению, они могут ждать? Сколько уже было решено без него? Как далеко все зашло, пока он пытался сохранить хоть что-то? Он сглотнул. Раз. Два. Воздух стал каким-то неправильным — как будто он запомнил его очертания и перестал его пропускать. Он попытался сесть за стол. Не смог. Присел на диван. Хуже. Он стоял у окна, прислонившись лбом к стеклу, но даже прохлада не помогала. Давление за ребрами только усиливалось, нарастало, словно что-то готовилось лопнуть. Он прокручивал в голове диалоги до тех пор, пока они не теряли связность. Как это сказать? С чего начать? Какие слова не звучат как предательство? Он тренировался, представляя лица родителей. Тренировался до тех пор, пока предложения не обрывались на полуслове, и он не оставался сидеть, уставившись в стену, стиснув зубы и чувствуя, как бешено колотится сердце в тишине вокруг. Он не боялся конфронтации. Он боялся не уложиться в сроки. Боялся, что не та правда прозвучит не в тот момент и разрушит то, что уже не склеить. К вечеру усталость навалилась на него тяжким грузом. Не та усталость, от которой можно вздремнуть. А та, что наступает, когда слишком долго держишься на ногах. Голова раскалывалась. При мысли о еде желудок сводило. Он с трудом осознал, что не ел нормально больше суток, и это осознание напугало его настолько, что он заставил себя сесть. Он принял душ. Переоделся. Пригладил волосы. Надел одежду, в которой выглядел как обычно — собранным, контролирующим себя, а не взвинченным. Он встал перед зеркалом и изучил свое отражение. «Ты не выглядишь так, будто вот-вот потеряешь все», — сказал он себе. Это должно было что-то значить. Он взял телефон и позвонил матери. Гудки. И еще раз гудки. Ответа нет. Он попробовал еще раз. По-прежнему ничего. В третий раз. По спине пробежала паническая дрожь, резкая и внезапная. Его мать никогда не сбрасывала его звонки. Никогда. Эта мысль тяжелым грузом легла ему на сердце, пульс участился, когда он снова набрал номер. По-прежнему ничего. У него задрожала рука. Недолго думая, он набрал номер отца. Раздался гудок. «Папа, — слишком быстро сказал Чжань. — Где мама?» Повисла пауза. Его отец на экране нахмурился, внимательно глядя на сына. «Что с тобой? — спросил он. — Почему ты так выглядишь?» «Она не отвечает, — сказал Чжань. — Я звонил». Его отец слегка усмехнулся — этот звук был ему знаком, он звучал пренебрежительно, но обычно успокаивал. «Тебе что, пять лет? Что будет с твоей матерью?» Затем, словно вспомнив что-то на полуслове, он добавил: «Сегодня у сына твоей двоюродной сестры сто дней рождения. Она пошла туда». Чжань замер. Отец посмотрел в сторону, потом обратно. «Она скоро вернется». Словно в ответ на его слова, дверь за спиной отца открылась. В кадре появилась мать, которая все еще разговаривала с кем-то за кадром, но тут заметила Чжаня. Ее лицо озарилось. «Чжаньчжань! — воскликнула она, подходя ближе. — Что случилось? Почему ты так выглядишь?» Она взяла телефон из рук отца и посмотрела на экран. «Что с твоими глазами? Ты вообще спал?» Чжань рефлекторно покачал головой. «Где твой телефон? Я пытался до тебя дозвониться». «Ой, прости, прости, — рассмеялась она. — Наверное, был на беззвучном. Скажи, что случилось? Ты выглядишь так, будто не спал целую вечность». «Мам, - быстро сказал он, - я в порядке. Не волнуйся за меня». Она не выглядела убежденной. Разговор как-то сам собой свернул на работу, учебу, на то, как отец перебивал его вопросами о сроках и обязанностях. Чжань отвечал машинально, кивая в нужных местах, а сам сосредоточился на нарастающем напряжении в груди. Он чувствовал, как нарастает напряжение. Момент. Начало. То, что он репетировал два дня. Он сделал вдох. «Мам, — сказал он, с трудом выдавливая слова. — Я хотел поговорить...» Отец перебил его, даже не взглянув на него. «Чжань, — сказал он как ни в чем не бывало, словно вспомнив о каком-то продукте. — Вы с Яньли уже определились?» Чжань открыл рот. Закрыл. У него перехватило дыхание, мышцы напряглись, словно забыли, как работает речь. Перед глазами все поплыло — не резко, а просто внезапно сузилось, как будто мозг пытался уменьшить мир до чего-то более привычного. Его отец продолжил тем же тоном. «Два дня назад я встречался с господином Цзяном. Мы думали о том, как сделать объявление для всей семьи. Сначала помолвка. Потом обсудим дату». Комната накренилась. Звуки стали приглушенными, в ушах зазвенело. Сердце сжалось — один раз, сильно, — и он не смог вдохнуть. Кашель вырвался из его груди раньше, чем он успел его сдержать. Резкий. Неконтролируемый. В груди сдавило, перед глазами все поплыло, и он наклонился вперед, уперевшись рукой в стол. «Чжаньчжань! — воскликнула мать. — Что случилось? Посмотри на меня. Посмотри на меня». Он покачал головой, снова закашлявшись, в груди горело, дыхание отказывалось успокаиваться. Его отец наклонился ближе, тревога, наконец, прорвалась сквозь его самообладание. «Не пугай меня, - настойчиво сказала его мать. - Чжаньчжань, послушай меня. Дыши. Медленно». Прошло несколько минут, прежде чем дрожь ослабла настолько, что он смог выпрямиться. «Я в порядке, - хрипло сказал Чжань, вытирая рот. — Я просто… не питался нормально. Его мать сразу же почувствовала облегчение. «Ты меня напугал, — напряженным голосом сказала она. — С тобой правда все в порядке? Хочешь вернуться домой? У тебя все равно скоро каникулы». Чжань взглянул на отца, прежде чем ответить. «Я скажу тебе, - осторожно произнес он, - если захочу навестить». Выражение лица его отца заострилось от интереса. «Это хорошо. Если ты придешь, мы сможем объявить об этом должным образом». Давление снова усилилось. Чжань собрал те немногие силы, которые у него еще оставались. «Папа, - сказал он, с усилием овладевая своим голосом. - Не так скоро. Пожалуйста. Не принимайте никаких решений, пока я не приеду». Его мать улыбнулась, не заметив ничего опасного в его тоне. «Чжаньчжань, мне не терпится привезти Яньли домой, — тепло сказала она. — Я хочу поскорее увидеть своих внуков». Она продолжала говорить. О родственниках. О вопросах. О том, что все спрашивают, почему он до сих пор не женат, в то время как его младший двоюродный брат уже празднует рождение второго ребенка. Каждое слово давалось все тяжелее. Дыхание Чжаня снова стало прерывистым. Он заставил себя улыбнуться. Заставил себя кивнуть. Заставил себя вежливо завершить разговор. Когда экран погас, он еще долго стоял неподвижно. Потом швырнул телефон на кровать. Тот подпрыгнул, заскользил по покрывалу и упал на тумбочку. Чжань пнул стол с такой силой, что боль пронзила ногу, словно током. «Черт», — прошипел он. Он провел рукой по волосам и принялся расхаживать по комнате, как зверь в клетке, тяжело дыша и теряя самообладание. «Это не то, чего я хочу, — пробормотал он. - Это не то, чего я хочу». Слова прозвучали грубо, отрывисто. «Я хочу...» Его голос сорвался. Он прижался ладонью к стене, уронил голову на руки и зажмурился. «Я хочу Ибо». Слова не нашли отклика. Они не смягчились. Они засели у него в груди, как что-то новое, — не облегчение, не ясность, а просто тяжесть. Он еще сильнее прижался лбом к стене. «Я хочу его». Он зажмурился. А потом снова раздался голос отца, резкий, непринужденный и невыносимо спокойный. Мы можем объявить об этом в ближайшее время. В ближайшее время. Это слово прозвучало слишком поздно — не тогда, когда оно было произнесено, и даже не тогда, когда звонок закончился. У Чжаня перехватило дыхание. Его спина напряглась, когда до него наконец дошло осознание происходящего во всей полноте, без каких-либо оговорок. Это не просто идея. Не просто давление. Время уже движется без него. Его помолвка не была под вопросом. Она была запланирована. Что-то внутри его груди дало — не трещину, не надлом — внезапное, жестокое сжатие, как будто чьи-то руки без предупреждения сомкнулись на его горле. Воздух был какой-то не такой. Слишком плотный. Слишком близко. Он с трудом перевел дыхание. Получилось с трудом. Еще раз. Еще хуже. Он резко оттолкнулся от стены, и от этого движения комната накренилась. Его сердце бешено колотилось — быстро, неритмично, — словно оно сбилось с ритма и никак не могло прийти в норму. «Мне нужно выйти, — хрипло произнес он вслух. — Сейчас же». В его словах не было драматизма. Это была команда. Он схватил телефон, даже не проверив, что там, крепко сжал его в руке, словно якорь, и вышел — из спальни, из квартиры, на ходу натягивая обувь. Дверь захлопнулась за ним с большей силой, чем требовалось. Чжань не сбавил темп. Он спускался по лестнице, а не на лифте — быстро, безрассудно, перепрыгивая через ступеньки, словно расстояние от квартиры могло дать ему кислород, которого не хватало легким. Не помогло. Воздуха по-прежнему не хватало. От Автора: Чжань пока не выбирает. Он управляет. А управление всегда кому-то дорого обходится, особенно тому, кого «защищают». Он не может одновременно сохранять свою прежнюю жизнь и строить новую. С этой иллюзией пора покончить. Я правда хочу, чтобы Ибо сейчас держался от него подальше. Не забудь написать, что думаешь?