Ихоровая пустота

      "Пока моя борьба продолжается, Священная Римская империя будет жить. Я Аллесандр Этельен, отказавшийся от фамилии своего любимого и доблестного отца, Максимилиана Кевенхюллера, отказавшийся от веры в Бога, отринутый Святым престолом, отвергнутый папским благословением, остаюсь верен долгу перед всем человечеством и миром, который был создан вечным светом. Я своей волей приношу свою душу в жертву Первому Солнцу, дабы оно даровало мне силы для вечной борьбы с ужасами далёкого и прекрасного космоса... И навсегда отказываюсь от райского дома Бога, который подарил мне жизнь."

      Солнечный камень на высокой башне Бастиона наконец перестал мерцать. Битва закончилась, унеся за собой души тех, кто отчаянно защищал границу. Громовые раскаты выстрелов затихли, вековые стены перестали дрожать, криков и стонов больше не слышно.       В воздухе ещё стояла металлическая, жгучая тишина, что появляется только после большой бойни. Пустота за стеной гарнизона шевелилась, дышала в ответ, готовая протянуть свои бесконечные щупальца снова, но пока замирала и выжидала. Солдаты, уцелевшие, сидели на обломках укреплений, тяжело дыша, каждый чуть-чуть прозрачный от усталости.       Аллесандр Этельен стоял посреди изуродованного поля битвы. Его золотые волосы, сияющие как лучи забытого солнца, были забрызганы черным ихором монстров, той самой мерзостью, что вытекала из безымянных тварей Пустоты. Доспехи, некогда сверкающие, как божественный перст, теперь изъедены трещинами и покрыты коркой запекшейся крови. Но в глазах его ясных и грустных, словно бы у падшего ангела, не угасал солнечный свет, что делал его чужаком в этом царстве теней.       Вокруг него корчились раненые: грешники с рогами и хвостами, чьи души были опалены грехами прошлого, и праведники, чьи крылья были сломаны в падении, но сердца чисты в желании отдать свои жизни и души, защищая весь мир от уничтожения. Под его командованием все они стали воителями Солнечного Дозора, что стояли на страже против небытия и мрачного кошмара. Они отказались от былой судьбы: преступники и порочные, святые и праведники стали щитом адских границ.       Аллесандр опустился на колени перед молодым грешником по имени Томас, чья грудь была разорвана когтями.       — Держись, брат мой, — прошептал владыка, голос шелковистый, мягкий, но твержё божественной стали. Он воздел руки, и из ладоней его хлынул золотой свет — солнечная магия, чистая и теплая, тепло навсегда забытого Солнца. Лучи проникали в раны, сплетаясь с плотью, затягивая края, выжигая скверну. Томас ахнул, его глаза стали шире от облегчения, и он схватил руку Аллесандра, шепча: «Милорд… вы наше солнце в этой блядской тьме.»       Владыка Ада переходил от одного к другому, его магия текла рекой света, озаряя поле. Офицер Ванесса, праведница, чьи крылья были изломаны, улыбнулась сквозь боль, когда золотые нити срастили ее кости. «Мы сражаемся за вас, мой повелитель.» прошептала она.       Когда последние раны были исцелены, Аллесандр поднялся, его плечи сгорбились под тяжестью веков. К нему приблизились офицеры, суровые фигуры в потрепанных доспехах, их лица отмечены шрамами бесчисленных стычек.       Аллесандр выпрямился, отряхивая с золотых доспехов пыль битвы, и повернулся к офицерам, стоявшим в полукруге.       — Друзья мои, — произнес он тихо, его голос эхом разнесся над полем, ветер шевелил обрывки теней. — Мы не можем больше полагаться лишь на наши мечи и щиты. Пустота набирает силу, я чувствую, как она пульсирует, это сердце тьмы, что просыпается от древнего и глубокого сна. Я должен отправиться в Пентаграм-Сити просить о помощи.       Слова упали на землю тяжёлыми, как камни. Несколько солдат переглянулись, словно он произнёс не приказ, а дурную шутку.       — Милорд… — начала Ванесса, тот самый офицер с перевязанным крылом. — Там же… это…       — Сборище алчных придурков? — Аллесандр горько улыбнулся. — Да. Политические игры, вражда, мелкие сделки, бесконечные амбиции. Все заняты чем угодно, кроме того, что действительно может их уничтожить.       Он повернулся к пролому в стене, там, где Пустота ещё вибрировала тихим серым эхом.       — Но если мы не найдём союзников… никто не выстоит, ни мы, ни они. Мне нужно хотя бы попытаться, даже если надежды мало.       Офицеры, обычно такие уверенные, будто померкли. Грешница-командирша тихо процедила:       — Они слушают только тех, кто говорит громче всех или может устроить какое-нибудь шоу с раздеваниями или пыткой. А вы…       — Я слишком спокоен и слишком смиренен, чтобы меня услышали, — закончил он за неё. — Знаю, но всё равно поеду. Я не простой грешник и влиянием равен самым могущественным Повелителям.       Словно почувствовав его решение, земля дрогнула, и из-за полуразрушенной стены вышел его скакун, огромный адский конь Аркес, которому ещё до появления Аллесандра в аду позолотили гриву и хвост печатью Солнечной магии. Золото на нём не тускнело, даже среди пепла; пламя вдоль гривы колыхалось как живое, шипя в такт дыханию.       Аллесандр поднял ладонь и конь наклонил голову уважительно, почти благоговейно.       — Любимый мой, верный друг… — тихо сказал он, закрывая глаза и проводя пальцами по горячей морде, где огонь втягивался под кожу, будто зверь сам держал внутри маленькое солнце. — Снова в путь, да? И вновь я вынужден просить о помощи тебя...       Они уважали друг друга, понимали друг друга, были готовы отдать свои жизни друг за друга.       Лёгкое, усталое ржание было ответом.       Аллесандр не стал снимать золотые доспехи. Они были помяты, обуглены, треснуты в нескольких местах, но сверкающая эмблема солнца на груди по-прежнему светилась едва заметным сиянием, напоминая, кто он есть.       Вскочив в седло одним плавным движением, владыка повернулся к горизонту. Там, в багровой дали, мерцала красная точка — Пентаграм-Сити, сердце Ада, где неоновые огни плясали в вечном карнавале греха и гордыни.       — Я вернусь с подкреплением… или с вестью о конце, — прошептал он, больше себе, чем офицерам. Конь заржал, и они сорвались в галоп, оставляя за собой след из искр и света, мчась сквозь пограничные земли к городу, где надежда была редким гостем.       В багровом сиянии Пентаграм-Сити отель Хазбин возвышался потрепанным, но упрямо стоящий маяком отчаянной надежды. Аллесандр Этельен спешился у его порога, его адский конь с золотой и огненной гривой фыркнул, испуская искры, прежде чем раствориться в тенях. Владыка Границ был величественной фигурой: намного выше и массивнее, чем любой демон в этом городе, его золотые доспехи сияли ярким, чистым светом утраченного Рая, прорвавшийся в Ад. Длинные золотые волосы плыли по воздуху, хотя ветер здесь был мертв и неподвижен. Он казался прекрасным, добрым ангелом среди монстров, но с печалью в глазах, что делала его еще более чужим в этом мире.       Двери отеля распахнулись с театральным скрипом, и из тьмы холла вышел Аластор, Радио-Демон, с его вечной ухмылкой, растянутой от уха до уха. Красный костюм безупречен, микрофонный посох постукивал по полу, как метроном. Они были равны по статусу, повелители Ада, каждый в своей сфере, но рядом с Аллесандром Аластор казался тенью хрупкой и игривой, однако более смертоносной и опасной.       — О, какая редкая фигура! Или, вернее, гость! — воскликнул Аластор, его голос трещал статическим шумом, как старое радио. — Аллесандр Этельен, страж границ! Что привело вас в наше скромное убежище? Неужели наконец-то решил устроить тур по городу?       Аллесандр скрестил руки на груди, чуть склонив голову, сразу переходя к делу но его голос был спокойным, ровным, без тени раздражения:       — Нам нужна помощь, Аластор. Пустота давит сильнее с каждым месяцем. Мои силы… — он на мгновение опустил взгляд, позволяя себе признать слабость только перед тем, кто знает цену признаний, — …могут удерживать только границы. Но долго мы не протянем.       — Ах, Пустота, — протянул Аластор, будто произнося имя старого соседа с плохим характером. — Эта… ненасытная, шипящая туманность космических аппетитов. Да-да, слышал о треволнениях на ваших северных рубежах. Чудовища, поглощающие реальность… как же романтично ужасно. Но зачем вы пришли ко мне? Я, признаться, не славлюсь благотворительностью.       Аллесандр сделал шаг ближе. Свет вокруг него перелился, и Аластор, хоть и сохранял улыбку, на секунду напрягся, ощущая жар чужого солнца.       — Потому что ты всё ещё… разумный. И видишь чуть дальше собственных амбиций. Может быть, немного дальше. Я не прошу сочувствия, я прошу союзников или хотя бы словечко, обращённое к тем, кто слушает тебя.       Аластор тихо рассмеялся. Смех, словно из старого лампового радиоприёмника.       — Никто не слушает меня из тех, кто вам нужен. Они слушают только себя и, может быть, меня, когда им скучно. Но, признаюсь, ваша настойчивость трогательна, почти как у Чарли. Разве что вы менее вспыльчивы, и значительно более монументальны.       — А меня не слушают вообще. Из всех только Валентино отозвался серьёзно. Никто не ожидал, этот король похоти и сделок с порнозвёздами? Он регулярно присылает грешников в качестве новобранцев, его мотивы скрыты, как всегда, но они дерутся отчаянно, и это дает нам передышку.       Аластор хлопнул в ладоши, будто услышал особенно удачный аккорд.       — Как восхитительно! Валентино, занимающийся благородством. Кто бы мог подумать! Возможно, его развлекает ваша борьба. Или… — он подался вперёд, заглядывая Аллесандру в глаза с искренним интересом, — …он боится. А это, смею заметить, редкость.       Аллесандр помолчал.       — Я не знаю, что именно он чувствует, но он помогает, больше, чем кто-либо.       — А остальные? — спросил Аластор, уже зная ответ.       Аллесандр тихо кивнул.       — Они заняты собой. Домами, войнами, сделками. Суетой, всё, кроме того, что может уничтожить нас всех.       Аластор на мгновение перестал улыбаться. Не исчезла ухмылка просто стала серьёзнее. Чуть печальнее, если такое возможно у существа, которое обычно переживает только восторг и жестокость.       — Вы идёте наперекор собственной природе, дорогой мой. Вы пытаетесь убедить Ад заботиться о ком-то, кроме самого себя, — сказал он мягко, без издёвки. — Это жертвенно и совершенно обречённо.       Он сделал паузу, глядя на огромного сияющего владыку.       — И всё же… восхитительно. Восхитительно честно.       Аластор стоял чересчур неподвижно, его собственная тень держала его в узде. Улыбка вежливая и неизменная, хищная по своей природе, казалась чуточку напряжённее, чем обычно. Никто, кроме него самого, не заметил бы этого микроскопического сбоя, но внутри у него всё гудело, как старый трансформатор, перегруженный слишком ярким током.       Аллесандр светился так сильно, что казался не просто существом, а явлением. Небесный выброс энергии в самом сердце Ада. Его кожа, волосы, доспехи, всё источало живое, настоящее тепло. В этом свете не было жестокости, только сила и благость. И именно это сводило Аластора с ума.       Раздражение, что тот сияет так беззастенчиво, ненамеренно привлекая всё внимание к себе.       Восхищение, что его свет не тускнеет от кошмаров Ада, где ему точно не место.       Зависть, что он не согнулся под тьмой, сохранил свою волю, облик, добродетель.       Влечение хищное, голодное, как у зверя, впервые увидевшего добычу, способную насытить его вечный внутренний голод.       Поглотить Аллесандра целиком — его свет, его магию, что лечила все, от телесных ран до душевных трещин. Аластор едва сдерживал свою сущность: его тени дрожали у ног, готовые взвиться щупальцами, его когти сжимались на посохе-микрофоне, а ухмылка дрогнула, обнажая острые зубы. «Не сейчас,» — мысленно одернул он себя, голос в голове трещал, как помехи в старом приемнике. «Не здесь. Но когда-нибудь… о да, когда-нибудь.»       Аллесандр, не подозревая о буре в душе собеседника, или, быть может, чувствуя ее, но игнорируя из своей бесконечной доброты, шагнул ближе. Свет стал давить на радио-демона, приковывая его внимание. Его глаза, ясные и грустные, встретились с взглядом Аластора.       — Аластор, — произнес он мягко, его голос был как прохладный бриз в горячей пустыне Ада. — Я знаю, ты ценишь свою… платформу. Твое радио — голос, что эхом разносится по всему Пентаграм-Сити, достигая ушей тех, кто иначе не услышит. Позволь мне использовать его. Дай мне эфир для речи, призыва к помощи. Мои стражи на границе слабеют, Пустота надвигается, и если мы не объединимся, все пропадет. Твои слушатели… они могли бы откликнуться.       Аластор наклонил голову, его ухмылка стала шире, в ней мелькнула тень хищного интереса. Голос его затрещал статическим шумом, как будто радио настраивалось на волну чего-то интригующего.       — О, мой дорогой сияющий рыцарь! Мое радио? Ха-ха! Это не просто волны в эфире, это моя сцена, моя личная симфония хаоса! А почему не обратиться к нашему общему… знакомому? Его аудитория огромна, его сигнал — везде. Почему я, а не он?       Аллесандр улыбнулся слабо, его золотые волосы колыхнулись, ловя отблески ламп отеля. Он знал Аластора, знал его ревность, его вечную вражду с Воксом. Но это не та низменная ревность, что рождается из зависти или обиды. Желание быть единственным, единолично владеть волей каждого.       — Потому что ты не хотел бы, чтобы я обращался к кому-то, кроме тебя, Аластор, — ответил он тихо, но с ноткой лукавства, редкой для его доброй натуры. — Ты ценишь эксклюзивность. И… я доверяю твоему голосу больше, чем экранам. Ты мастер слов, что трогают души даже в Аду.       Аластор не моргнул. Даже не шелохнулся. Но внутри удар по струнам, мгновенная вибрация, искра, вспышка.       Сущность под кожей заскреблась сильнее.       «Он видит. Он знает. Он выбирает меня.»       Одновременно благо и пытка.       — Вы слишком… тонко льстите, — выдохнул Аластор, чуть хрипловато, хотя мгновение спустя его голос снова стал шелковым. — Но раз уж вы так чётко обозначили свои предпочтения… было бы, знаете ли, просто неприлично отказывать.       Аллесандр кивнул, языки света мягко скользнули по каменной кладке.       — Тогда ты разрешаешь?       — Разумеется, — Аластор сделал широкий, театральный взмах рукой. — Моя сеть к вашим услугам. Эфир, звук, передатчики, всё, что угодно. Могу даже лично объявить ваш выход в эфир, если пожелаете. Прекрасная возможность добавить немного… изящества.       Он подошёл ближе настолько, что мог бы коснуться солнечных доспехов, если бы протянул руку, но не коснулся. Было бы опасно и слишком… искренне.       Аластор тихо, почти незаметно вдохнул — свет Аллесандра тёплый, пахнет золотом, пылью старых дорог и слабым оттенком чего-то небесного, от чего у любого демона должна была бы сводить зубы боль. Но у него наоборот, хотелось ближе, хотелось… глупо сильно.       Аллесандр же держался ровно, благородно, будто ничего не замечая, хотя замечал всё.       — Знаешь, — тихо сказал он, — я ценю, что ты согласился. Всегда ценил. У нас мало времени и мало союзников.       Аластор наклонил голову чуть ближе. Шёпот его был низким, с хрипотцой старой радиолампы.       — Союзники… редкая валюта, дорогой мой. Но вы не забывайте, вы просите помощи не у кого-то, а у меня.       — Я знаю, — сказал Аллесандр спокойно. — Именно поэтому всегда и прихожу только к тебе.       Улыбка Аластора стала глубже, голод сильнее, сдержанность тоньше, чем натянутая струна.       Аллесандр был из той категории существ, которые напоминают археологические пласты: слой за слоем, эпоха за эпохой, и каждый слой хранит тайну, под которой лежит ещё более тёмная.       При жизни он был врачом. Не тем, кто чинит кости и зашивает кожу по учебнику, а тем, кто умел смотреть на человека глубже. Его пациенты говорили, что рядом с ним становится легче дышать, он мог ощутить болезнь, едва войдя в комнату, будто слушал невидимые нити внутри тела. Его доброта была простой, тёплой, земной, но именно эта тихая доброта и стала тем окном, через которое что-то древнее, холодное и бесконечное посмотрело на него в ответ.       Сны были первыми вестниками. Ночные провалы, где он падал в бездну настолько глубокую, что казалось падает уже не он, а сама реальность. Он видел формы, которые не имели формы; огромные силуэты, которые не принадлежали ни свету, ни тьме; слышал голоса, которые говорили без слов, прямо в разум. Ни зла, ни добра в них не было. Они были за пределами этих категорий, как космический вакуум, неумолимый, вечный, равнодушный. Голодный.       Он пытался сопротивляться, как сопротивляется человек приливной волне — руками, сердцем, молитвой. Но волна была вечностью. Когда видения стали слишком отчётливыми, Аллесандр начал искать ответы. Он перерыл забытые архивы, древние манускрипты, легенды, запретные тексты, оставленные теми, кто давно сошёл с ума. Он нашёл следы других людей, которые когда-то слышали те же шёпоты, и все их пути заканчивались одинаково — исчезновением или смертью.       Он узнал о существах, которые были древнее богов, древнее света, древнее даже понятий «начало» и «конец». Они не нуждались ни в поклонении, ни в войне, они просто существовали, и само их существование медленно разъедало любые миры, в которые они заглядывали. Они обращались к нему ощущением бесконечного мрака, зовущего его быть свидетелем, посредником, инструментом.       Когда он понял, что надвигается, он сделал выбор единственный, который мог хоть как-то повлиять на ход событий.       Он убил себя: только так он сможет попасть в Ад — туда, где существа достаточно жестоки и сильны, чтобы хотя бы попытаться бороться с тем, что скользит по краям реальности. Он был не грешником никогда. Но он сознательно нарушил священный закон, оборвав свою жизнь, чтобы закрыть для себя проход в Рай.       Ад принял его, как металл принимает удар молота: с искрами и скрежетом, с новой формой. Аллесандр появился в Нижнем мире, как вестник, он принёс знания о мраке, который катится по краям вселенной, медленно, бесконечно, терпеливо. Он рассказал демонам и грешникам о существах, с которыми нельзя договориться, потому что они не понимают самого смысла договоров.       Многие смеялись, многие пытались убить его, многие сошли с ума.       Он же сражался. Месяцы, годы, столетия один против того, что не имеет лица, пока не собрал достаточно сторонников, чтобы противостоять тьме дольше, чем надеялся.       Когда Аластор провёл Аллесандра в небольшой, тускло освещённый кабинет отеля, светоносный владыка замер.       Тишина между ними сменила тональность, кто-то невидимый повернул ручку частоты, и на фоне шуршания эфира проступила тихая, невыносимо ясная нота боли. Аллесандр едва заметно наклонил голову, его волосы задрожали, словно уловили вибрацию, не слышную остальным.       — Ты ранен, — произнёс он негромко, но в голосе прозвенела уверенность, от которой у демонов обычно начинало чесаться терпение. — Что случилось?       Улыбка Аластора, эта вечная маска, наконец дала трещину. Мгновение одно короткое, острое — его лицо стало пустым, голым, раздражённо-человечным.       — Пустяки. Лёгкая царапина, дружище, не более.       Аллесандр не отступил, он видел тонкие разрывы в теле Аластора, ведь врач сразу видит тень на рентгене. Он видел, что боль идёт глубже, чем допускал сам Радио-демон, видел, что эта ярость против собственного несовершенства. Адам ранил его глубже и сильнее, уколол в самое сокровенное — в его надменное чувство превосходства.       И это, разумеется, бесило Аластора ещё сильнее.       Губы Аластора наконец дрогнули.       — Мне не нравится быть должником.       — Ты не будешь должником. — Аллесандр слегка поднял ладонь. — Мы равны. Древний к древнему, Повелитель к Повелителю. Я прошу о доверии.       Аластор замер. Это была ловушка, эмоциональная, мать её, ловушка. Его сущность рвалась назад, к привычному хохоту, к отстранённости, к игре в чудовище. Но перед ним стоял тот, кого невозможно было свести к пешке. Тот, чья светящаяся рука могла рассечь небытие там, где даже Радио-демон не рискнул бы шагнуть.       Его улыбка стала шире, но в этот раз она появилась гораздо медленнее, как будто строилась вручную, слой за слоем.       — Вы… настырны, Аллесандр.       — Потому что вижу, что ты страдаешь.       — И это, признаться, раздражает.       — Я знаю.       Кабинет захлопнулся сам собой, как пасть зверя. Шторы вздрогнули, радио зашипело, частоты сорвались в дикий писк. Аллесандр поднял ладонь — мягкое, спокойное движение врача, который делал это тысячи раз до рождения самого Ада. Но стоило его пальцам коснуться груди Аластора, мир взорвался.       Его красные глаза полыхнули яростью, смешанной с глубоким, жгучим стыдом, стыдом слабости, которую он прятал за своей вечной маской. Ухмылка исказилась в оскал боли и гнева, и он резко схватил руку Аллесандра, его когтистые пальцы впились в золотую броню с такой силой, что металл скрипнул.       — Не смей, — процедил Аластор. Его голос был ниже обычного, лишённый игривых интонаций, насыщенный гневом, который редко показывали живым.       За его плечами, словно прорвавшиеся из радиошума, выстрелили тёмные щупальца — плотные, как антенны старых передатчиков, и одновременно дрожащие, будто пришельцы из иной полосы бытия.       Аластор дёрнул руку Аллесандра ближе, так что их лица оказались на расстоянии тяжёлого вдоха.       — Мне не нужна твоя снисходительность, солнечная душечка. Не смей смотреть на меня сверху. Не смей… жалеть.       Аллесандр спокойно сделал вдох. Свет вокруг него поднялся тихо, настойчиво, как рассвет, от которого не спрячешься.       — Мне не нужно твоё одобрение, Аластор.       Эти слова разрезали пространство. Радиодемон на мгновение замер, а потом вокруг них ударила вспышка.       Свет прорвался, не спрашивая разрешения. Он стал плотным, почти осязаемым, раздвигая тьму, как древние пласты. Аластор зашипел, его хищная улыбка исчезла, тело выгнулось от сопротивления. Он попытался удержать маску, но свет прожигал ложь так же легко, как раны.       — Прекрати… — выдохнул он, но голос уже дрогнул.       Свет усилился, будто Аллесандр открыл дверь, которую берег столетиями. Пол под ногами затрещал. Волосы Аллесандра плавали в воздухе, как золотые ленты в невесомости, без малейшего ветра.       Ладонь коснулась груди Аластора и тот рухнул на одно колено.       Он зажал зубы, но свет уже поднимал пластины его эфирного тела, заставляя открыть рану. Кроваво-чёрная, с алыми искрами вглубь, она всё ещё пульсировала чужой силой. Магия Адама сидела в ней занозой, цеплялась, шипела.       Глаза Аллесандра стали чистыми, небесными, почти слишком чистыми для этого места.       Из его ладони пошли густые, тёплые, непреломимые потоки. Светлая магия, солнечная сущность исцеления, древняя как первый рассвет мироздания.       Аластор изогнулся в агонии и экстазе, его тело выгнулось дугой, а руки вцепились в Аллесандра. Рога выросли длиннее, тяжелее, старше. Линии резонанса в его теле дрогнули, расширились. Он дышал тяжело, будто не мог вдохнуть в новом объёме.       Свет впивался глубже, вытягивал из раны чёрные обломки энергии Адама, но больше ненависть и обиду самого Аластора, горечь унижения и позора. Свет прожигал их, как солнечный луч прожигает тень. Мясо срасталось, нити магии переплетались, швы исчезали.       Аластор стоял на коленях перед Аллесандром, его грудь обнажена, а рана, что была нанесена Адамом исчезла бесследно. Ни шрама, ни следа боли, лишь гладкая, бледная кожа, сияющая в золотом свете, что излучал владыка Границ. Но в душе Аластора бушевала буря: он чувствовал себя уязвимым, разоблаченным, побежденным, как будто этот свет сорвал с него не только костюм, но и все маски, все стены, что он возводил веками. Слезы высохли на щеках, оставив жгучие следы, а сердце колотилось в ритме статического шума, полного смятения.       — Я… я убью тебя за это, — прошипел он, голос дрожащий от гнева и чего-то глубже, похожего на страх.       Аллесандр, этот сияющий гигант, лишь улыбнулся слабо, его грустные глаза наполнились теплотой воспоминаний, веков, полных таких же моментов. Он опустился на одно колено, чтобы быть ближе, его длинные золотые волосы плыли в воздухе, касаясь плеч Аластора, как нежные нити судьбы.       — Я слышал это от тебя столько раз, Аластор, — прошептал он, голос мягкий, но полный искренней нежности, эхом отзывающийся в душе. — Угрозы, рычание, ярость… Я соскучился по ним. По тебе. По тому, как ты скрываешь свою боль за ними.        Его слова были для Аластора как бальзам, разжигающий огонь внутри.       Внезапно Аластор рванулся вперед, как разъяренный зверь, прыгая на Аллесандра с рыком, полным первозданной ярости. Его руки вцепились в золотые доспехи, когти скользнули по металлу, а мир вокруг них закружился в вихре теней и света. Реальность дрогнула, и вспышкой демонической магии они переместились в кабинет Аластора в его радиобашне, где воздух был пропитан статическим треском эфира, а стены пульсировали, как живое существо. Здесь, в его святилище хаоса и порядка, куда никто не смел вторгаться, Аластор сорвал доспехи с Аллесандра в порыве ярости и благодарности, что жгла его изнутри, как адский огонь. Пластины брони полетели в стороны, звеня о пол, обнажая тело владыки Границ: прекрасное, совершенное в своей мускулистой мощи, но изрезанное шрамами от бесчисленных битв — глубокие борозды от щупалец, следы когтей, рубцы, что рассказывали историю векового страдания. Оно было уязвимым, это тело, сияющее мягким светом, что манило и пугало.       Аластор замер на миг, его дыхание прерывистое, глаза полные слез гнева и желания.             — Ты… охуевший светлый уебан, — прорычал он, оскорбления срывались с губ, как яд, но в них сквозила дрожь благодарности. — Ты думаешь, можешь просто… исцелить меня? Сделать меня слабым? Я хочу, чтобы ты был уничтожен — разорван в клочья, поглощен тьмой, как те монстры, с которыми ты сражаешься!        Его голос сломался, статический шум усилился, эхом разнесшись по башне, но за яростью таилась правда: он не хотел уничтожения, он хотел владеть.        — Ты принадлежишь только мне, — прошептал он наконец, голос хриплый, полный нарастающей страсти, его руки прижали Аллесандра к стене, когти слегка царапая кожу, но не раня. — Мне!       Аллесандр Этельен, обнаженный и уязвимый в своих шрамах, наконец, заговорил. Его голос был тихим, полным слезной мольбы, что эхом отзывалась в душе веками, накопленная тоска, смешанная с отчаянием надвигающейся Пустоты.       — Аластор… пожалуйста, — прошептал он, его золотые глаза увлажнились, отражая свет собственной магии, что все еще теплилась в воздухе. — Мне нужна твоя помощь. Граница слабеет, твари множатся… Я не могу стоять в одиночку.       Аластор рассмеялся хриплым, статическим смехом, что маскировал дрожь в голосе, но его объятия стали еще крепче, рога коснулись золотых волос Аллесандра, как корона ада на светлой голове.        — Никто не причинит тебе вред, мой светлый дурачок, — прошептал он наконец, голос смягчился, полный нежности и гнева. — Ничто до тебя не доберется — ни Пустота, ни эти древние твари, ни даже Рай с его ангелами. Ты — мой, моя собственность, которое никто и ничто не отнимет.       Аластор наклоняется и начинает целовать и посасывать шею Аллесандра, его грубые руки скользят по гладкой коже. Он трётся своим твёрдым, обтянутым одеждой членом о бедро Аллесандра, тяжело дыша. Одной рукой он впивается в плечо владыки Границ, другой он ласкает и сжимает зад Аллесандра, раздвигая его.       Светлая магия стала пульсировать ярче, и несколько волн солнечного сияния прошло по телу Аластора, заставляя того почувствовать огромное возбуждение, влечение и ненасытное желание обладать этим прекрасным телом. Радио-демон издаёт громкий, искажённый помехами животный стон, чувствуя, как магия разливается по его телу, заставляя член пульсировать от сильного желания. Он хватает Аллесандра за бёдра и раздвигает его ноги, устраиваясь между ними. Одним движением он высвобождает свой пульсирующий смазкой член, головка упирается прямо в анальное кольцо повелителя Границ.       — Хочешь, чтобы я защищал тебя, охранял это твоё тело? Хочешь попасть в мой эфир? — сквозь дрожащую похоть процедил Аластор, продвигаясь внутрь Аллесандра. — Наполняй меня своей магией, пока я буду трахать тебя. Ты ведь этого хотел, не так ли? Ведь любого другого я бы уже уничтожил…