Ихоровая пустота

      Их отношения — это вечный танец между светом и тенью, взаимовыгодный симбиоз, окрашенный токсичной нежностью и глубокой, невысказанной тоской.       Аластор, существо радио-статики, теней и настоящего, осознанного греха, инстинктивно тянется к Аллесандру как к источнику чистой, солнечной, почти божественной энергии. Магия Аллесандра — это противоположность всему адскому, она исцеляющая, тёплая и созидающая. Для Аластора это редкий и ценный ресурс. Он «подзаряжается» от него, его раны затягиваются быстрее, а собственные тени становятся острее и живее на контрасте с поглощённым светом.       Аластор не обманывает себя насчёт природы этой части их отношений. Он использует Аллесандра сознательно, едва ли не цинично. Он может потребовать «поддержки» после тяжёлой битвы или просто когда чувствует голод по этой особой энергии. Иногда это выглядит как просьба, часто как мягкое, но не терпящее возражения требование.       Аластор может быть груб в своём голоде. Он может удерживать Аллесандра за руку с силой, оставляющей синяки и раны в форме пальцев и когтей, или пить его золотую кровь с жаждой сумасшедшего алхимика, добывающего эликсир. Его статичная улыбка никогда не дрогнет в этот момент.       Однако это право наносить раны принадлежит только ему. Аластор, со свойственным ему чувством собственности, яростно защищает Аллесандра от любых посягательств со стороны других повелителей Ада или иных угроз. Он может насмехаться над своим солнечным другом, но позволить это кому-то другому никогда. Аллесандр его личный источник света в вечном сумраке, и он охраняет его как ценнейшее достояние. Оскорбить Аллесандра значит оскорбить самого Аластора.       Редкие появления Аллесандра в Пентаграм-Сити вызваны необходимостью, а не желанием там быть. Он не участвует в политических играх и светских раутах, потому что его война никогда не прекращается. Пока другие Повелители строят империи и интригуют, он держит щит на краю жуткой и отвратительной пропасти.       Его печаль больше и глубже, чем просто личная меланхолия. Это профессиональная деформация вечного целителя и полководца, который слишком многих проводил в небытие. Он оплакивает не только грешников, но и праведников, отказавшихся от Рая ради долга перед всем сущим. Это делает его фигурой, вызывающей неоднозначное почтение даже среди горделивых Повелителей: они могут презирать его мягкость, но не могут отрицать его жертву. Если бы кто-то увидел его изувеченное тело без сияния и лат, они бы содрогнулись. Это история вечной, ужасной, кровавой войны.       А иногда, в самые пиковые моменты этой жертвенности, Аластор может вмешаться. И совсем не доброта его ведёт, а потому что его терпение в отношении такой глупости лопается.       Он может возникнуть из тени в лазарете, прямо в Солнечном Бастионе, когда Аллесандр уже почти прозрачен в готовности умереть, но тянется к следующему раненому. Сильная, костлявая рука с тёмными когтями хватает его за запястье, чтобы удержать.       «Это начинает становиться скучным, мой дорогой, — его голос лишён привычной игривости, в нём только статичный холод. — Ты светишься, как угасающая лучина. Ещё один пациент и от тебя останется лишь воспоминание и горсть золотой пыли. А я не собираюсь пить пепел».       Он может заставить его остановиться. Силой, холодной, неоспоримой логикой и давлением своей воли. Он уведёт его прочь, заставит хоть немного восстановиться для того чтобы просто прервать цикл самоуничтожения, который даже Аластор считает чрезмерным.       Аллесандр защищает Ад не потому, что любит его, а потому что не может иначе. Это его крест, его искупление и единственный смысл, который он смог найти в вечности отчаяния и знания того, что близится. А Аластор, наблюдая за этим, не может решить, что больше бесит: эта нелепая, ненужная жертвенная доброта или тот факт, что от этой доброты, в конечном счёте, зависит и он сам. И это осознание рождает в нём самое невыносимое для него чувство — непонимание, смешанное с вынужденным признанием чужого, абсолютно иррационального величия.

***

      Радиоволны дрогнули так, будто сама вышка почувствовала перемену в настроении хозяина. Аллесандр вновь надел доспехи, вытирая свою золотую кровь, идущую из ран, оставленных Аластором.       Застилающий окна туман мигнул рябью, и на всех частотах один за другим погасли сигналы… а затем раздался знакомый, бархатный, тягучий голос.       Аластор заговорил.       — Дамы, господа… и самые отчаянные из тех, кто случайно настроился на мою волну. — В его тембре звучал тот довольный хищный баритон, который сразу узнают во всём Аду. — Сегодня у меня совершенно необычный гость. Даже я позволю себе назвать это редким лакомством. В эфире — один из адских владык, повелитель границ, лорд Солнечного Бастиона, Аллесандр Этельен.       В его последней фразе была странная мягкость, почти уважение, спрятанное под насмешкой. Музыка угасла. Эфир стал прозрачным, как стекло.       Аллесандр заговорил.       Его голос звучал иначе — тихий, чистый, ровный, будто ветер в солнечном саду. Не ангельский, но словно из мира, который забыл, что такое ложь.       — Жители Пентаграм-сити… — начал он, волны дрогнули так, будто прислушивались, не искажаясь, передавая речь владыки очень чётко. — Я обращаюсь к вам не как правитель, не как воин и не как судья. Я говорю с вами как тот, кто видел границы последнего света за стенами моего Бастиона. Пришла пора поведать горькую правду.       Кто-то по ту сторону микрофонов задержал дыхание.       — К северу от Бастиона Солнечного Дозора тьма прорвалась. Там, где ещё вчера стояли крепости, сегодня — только пустые провалы и холодный туман. Монстры далёкого космоса, те, что старше Ада, старше Рая и всех миров между ними, поднимаются.       Он говорил смертельную правду как и всегда спокойно, размеренно.       — За пределами нашего понимания есть те, кто не знает языка ни ангелов, ни демонов. Их не остановят стены, магия, грех или вера. Эти существа не слугами враждебной к нам воли пришли… они пришли пожирать и истреблять всё на своём пути.       Его дыхание дрогнуло едва заметно.       — Туман движется. Я чувствую его движение, его пульсацию чуждой жизни. И всё, что он несёт в себе… вызывает у меня тревогу. Даже у меня. — Он ненадолго опустил голос, позволяя этим словам утонуть в эфире. — Бастион держится. Но у меня меньше двух сотен солдат.       Пауза была короткой.       — Если мы падём, падёт Ад. За ним — Рай. А следом исчезнут и те, кто верит в жизнь вне этих двух пределов. Я прошу вас о помощи. Любой. Даже одной души может быть достаточно, чтобы удержать линию ещё один час. В моих рядах нет грешников или праведников, мы братья и сёстры, что лишаемся прошлой судьбы ради защиты всего сущего.       Он выдохнул, мягко, будто молился о невозможном.       — Я верю, что вы способны на большее, чем вам твердят. Я видел, как грешники становились героями. Я видел, как демоны спасали миры. Я прошу о невозможном, ведь надвигается что-то настолько непостижимое и отвратительное, что я и сам до конца не знаю всей правды. Спасибо…       Тихая музыка вернулась, словно ничего и не произошло.       Эфир немного помолчал… Аластор вернулся в него мягким смешком.       — Прелестно. Просто прелестно. Надеюсь, вы все услышали этого сияющего мученика. Делайте с призывом что хотите… но учтите, я бы не стал игнорировать того, кто защищает вас от того, что не умеет произносить ваши имена.       Голос Радиодемона стал чуть ниже, почти интимнее — будто он и сам был тронут.       — Эфир свободен. И ночь продолжается…

***

      Вокс сидел в своём идеально стерильном кабинете, всё углы прямые, всё поверхности гладкие, каждая линия подчёркнута холодным неоновым светом,экран над ним воспроизводил эфир Аластора, искажая солнечный голос Аллесандра едва заметными цифровыми артефактами. Никакой технической помехи не требовалось, чтобы вывести Вокса из себя. Он слушал до конца и чем дальше говорил владыка границ, тем сильнее в его металлических пальцах трещали встроенные пластины.       Когда эфир закончился, кабинет погас, как если бы сама система испугалась и инициировала отключение.       — Да что он себе позволяет… — прошипел Вокс, и звук прошёл по комнатным динамикам, словно разряд.       Он ударил кулаком по столу — поверхность погнулась, пиксели распались и снова сложились, дрожа.       — ВЕЛЬВЕТ! ВАЛЕНТИНО! КО МНЕ. СЕЙЧАС ЖЕ!       Дверь распахнулась. Вельвет, сияющая розовыми вспышками, заглянула с привычно дерзкой ухмылкой, но замерла, увидев, как по плечу Вокса бегут короткие дуги электричества.       — Эй, у кого припадок? — пробормотала она. — Или ты просто услышал голос бывшего?       Валентино вошёл следом, лениво перекатывая сигарету в пальцах. Он уже слышал речь — по глазам было видно. И на этот раз его усталый, обычный цинизм куда-то пропал.       — Нет, милая… это хуже. — Валентино сел на край стола, голос понизился, приобрёл неприятную хрипотцу. — Я встречался с тем, о чём он говорит. И я, блядь… не собираюсь пересекаться с той хренотенью снова.       Вельвет моргнула — она впервые за долгое время слышала Валентино таким серьёзным.       — Это действительно настолько… плохо?       — Это хуже. — Валентино опёрся на стол, в его голосе не было ни грамма театральности. — Я поэтому и отказываюсь от порнухи в космосе, потому что вся эта хуетень реальна и живёт там, если это можно так назвать.       Вокс ударил кулаком по столу, электроника под пальцами тихо запищала, расплавляясь.       — Он хочет собрать демонов! На моей территории! Через радио Аластора! Дать ему платформу! Он думает, мой город — сборище героев, которые побегут помогать какому-то… светлому клоуну, который всю вечность торчит у ледяной стены?!       Силуэт Вокса дрожал, как глюк в модели, как ошибка, которую попытались скрыть, но вышло ещё хуже.       — Аластор сделал это специально. Специально, чтобы влезть в мой сигнал. Чтобы это солнечное чучело говорило через МОИ волны.       Вокс резко повернулся к Валу:       — И ты, Валентино… ты давно таскаешь ему грешников. Мне теперь ясно, почему.       — Потому что я не хочу быть тем идиотом, который останется без армии, когда эта тьма придёт на порог! — рявкнул Вал. — Это единственное, что я делаю по уму за последние двести лет. Я… так думаю.              Вокс закрыл глаза, медленно приходя в себя и наконец улыбаясь.       — Итак, у меня есть план, ребятки. И весьма кстати, что ты, мой мотыльковый друг, поставляешь этому Солнечному долбоёбу своих шлюх…

***

      В это время в городе, в барах, подворотнях и офисах демоны переговаривались.       «Ты слышал? Слышала? Слышали?»       «Это тот светлый владыка?»       «Да, который у границы…»       «Вот бы его трахнуть прямо в его сочную, тугую ды…»       «Если он в эфир вышел — точно пизда.»       Хаск тихо поставил стакан на барную стойку. Поставил. Не выпил. Не опрокинул. Просто поставил. Сначала он подумал, что это играет его собственная память.       Но голос… голос он помнил слишком хорошо.       — Блядь… — Он медленно поставил бутылку на стол. — Как же было хорошо, когда этот сияющий ублюдок молчал на собраниях повелителей. После этого открывались новые силы, хотелось бухнуть, депнуть прямо до звона в ушах нахуй…       Энджел, который только что собирался вмазаться, застыл с пакетиком в руках.       — Подожди-подожди… Серьёзно? Этот сияющий красавчик настолько стрёмный?       Хаск косо на него глянул.       — Если он просит помощи — значит, наш привычный адский пиздец стал ещё хуже.       Энджел поёжился от такой редкой серьёзности, в которой он не умел жить. В этот момент ему стал звонить Валентино, отчего паук поморщился и посмотрел на Хаска, выдыхая.       — Та-а-а-ак… Вот это уже звучит как хреновый знак.       

***

      Аластор, как всегда, держит спину прямой, будто его позвоночник сделан не из костей, а из выверенной музыкальной ноты. Уголки его улыбки слегка подрагивают, почти невидимая дрожь, которая выдаёт напряжение под гладкой маской. Он смотрит на Аллесандра боковым, хищно-вежливым взглядом.       — Как бы мне ни льстило препятствовать этому, — произносит он, выбирая слова так же тщательно, как выбирал бы посуду для любимого гостя, — но тебе необходимо поговорить с Люцифером. Или, если прямой путь окажется… заблокирован, можно коснуться вопроса через его дочь. Малышка Чарли обладает влиянием на него, которое сам Люцифер иногда недооценивает.       Аллесандр ловит этот момент — едва заметный рывок в интонации. Нет злобы и никакой ревности, взрослая, почти философская констатация: за пределами собственных амбиций Аластор прекрасно понимает, что некоторые силы не склонны к переговорам. И с такими силами даже он не играет в азартные игры. Просто потому что понимает: ставки слишком высоки, а правила неподвластны никому.       — Я уже замечал, — тихо говорит Аллесандр, — что ты видишь… дальше собственных желаний. И ревность ты умеешь глушить. Хоть ненадолго.       Аластор лишь чуть склоняет голову, признавая это и не признавая одновременно, как всегда.       Аллесандр переводит взгляд в сторону окна, осматривая переливающийся пурпуром и багрянцем город.       — Я слышал немного об этом месте. О вашем… отеле. Хазбин. — Он мягко выдыхает. — Грешники приходят туда за очищением? Может ли это вообще работать?       Улыбка Аластора становится шире, тенью от уличного фонаря, такая же устойчивая и немного зловещая.       — Чарли хочет дать им искупление. Настоящее искупление, не декоративное. Она верит, что даже падшая душа может быть отмыта, если её не давить мордой в грязь каждый день. — Он делает паузу, щёлкая пальцами так, будто дирижирует чужой иллюзией. — Я… ей помогаю. В меру. Потому что это забавно. Потому что это ломает привычный ритм ада. И потому что иногда полезно позволять другим верить в невозможное.       Аллесандр улыбается чуть устало, но искренне. Его руки невольно касаются рукавов, будто проверяют, всё ли ещё он — целитель в Аду, а не изгнанный божественный принц, стоящий среди демонов, с которыми почему-то начинает находить общий язык.       — Время у нас пока есть, я бы хотел увидеть сперва Чарли, — произносит он. — И спасибо тебе, Аластор.       Благодарить Радио-демона — это почти всё равно что благодарить шторм за то, что тот не смёл дом сегодня, хотя мог. Но Аластор кивает, принимая благодарность так, будто это обмен редкими марками, а не признание заслуг.       Телепортация проходит мягко, будто кто-то осторожно перелистывает страницу реальности. Мгновение назад радиовышка, наполненная только шумом аппаратуры, а теперь просторный холл Хазбин Отеля, пахнущий старым деревом, винтажными лампами и попытками исправить непоправимое.       За барной стойкой сидит Хаск, развалившись как будто специально демонстрирует пренебрежение ко всем законам гравитации и приличия. Его лапы машинально крутят стакан, но в нём нет алкоголя — редкое зрелище. Взгляд у Хаска мутный, но не пьяный; скорее, пропитанный раздражением и чем-то, что можно принять за тревогу, если знать, как на него смотреть.       Аллесандр вдыхает глубоко и медленно. Он осматривает холл, переживший и осады, и пожары, и перестройки, и странные дизайнерские решения адских энтузиастов, но в нём есть тепло. Тишина здесь выстраданная, но не мёртвая, он чувствует её кожей, как чувствует исходящий от старого дуба шёпот прошлого.       — Милое местечко, — тихо говорит он, даже не замечая, что голос стал мягче. — Тепло.       Хаск поднимает на него глаз, хмыкает и отворачивается так резко, будто ему сделали комплимент, которого он не просил. Ему больно смотреть на то, как Аластор использует такое существо, а Аллесандр это ещё и осознаёт.       В этот момент появляется Вэгги: шаг быстрый, уверенный, взгляд — как всегда, настороженный при виде Аластора. Она бросает на Радио-демона короткий, недовольный взгляд, когда-то отточенный до совершенства долгими днями раздражения.       Но вот её глаза падают на Аллесандра и в них появляется совсем другая интонация. Почтительность, уважение… и искренняя теплота.       — Это честь, — говорит она, сдержанно, но всё же тепло. — Знать, что тот, кто владеет такой силой… использует её, чтобы защищать мир, а не устраивать на нём свой блядский аттракцион. Меня зовут Вага… Ва… Вэгги! Да, точно.       Аллесандр склоняет голову.       — Я лишь делаю то, что должен, — отвечает он. — И то, что никто другой не сделает.       Аластор слегка щёлкает пальцами, будто проверяет, насколько ему комфортно стоять в эпицентре чужой искренности.       — Дорогая Вэгги, — протягивает он с привычным подскоком. — Где находится Чарли? Нам необходимо с ней поговорить.       Вэгги выдыхает, взгляд уходит в сторону лестницы, где воздух чуть колышется — наверху кто-то ходил недавно.       — Она… плохо себя чувствует. После смерти сэра Пэнтиуса. Это ударило по ней сильнее, чем она старается показать. Он был… раздражающим, да. Но он также был одним из первых, кто поверил в её идею. Пусть по-своему.       Аллесандр моргает. Имя ему совершенно незнакомо.       — Сэр Пэнтиус?.. — он переводит взгляд на Аластора.       Тот медленно отводит глаза, будто признаёт небольшой промах в рассказе.       — Один из наших гостей, — поясняет он наконец. — И, несмотря на эксцентричность… занимательный персонаж. Сейчас он убит Адамом. Окончательно. Что в аду, как ты уже знаешь, бывает редко, но метко.       Аллесандр на секунду задерживает дыхание. Он чувствует, как в воздухе густеет эмоциональный след, память о существе, которое хотело искупления, но не дожило до него. Это невысказанное тяжело ложится на всё помещение.       Он делает лёгкий наклон головы в сторону Вэгги.       — Могу ли я, — произносит он с той мягкой, почти музыкальной интонацией, которая заставляет даже старые стены слушать, — попросить вас оказать мне честь и провести меня к принцессе? Если для вас это не будет обременительно.       Вэгги на секунду даже забывает моргать. Её плечи чуть смягчаются от уважения, которое трудно скрыть перед тем, кто и сам умеет уважать.       — Да. Конечно. Я… проведу, — отвечает она. Затем взгляд резко переходит к Аластору. — Но ты. Не. Идёшь.       Аластор приподнимает брови, улыбка у него та же — слишком широкая, слишком искренняя, чтобы быть искренней.       — И прекрасно, дорогуша, — откликается он. — Уверяю, мне крайне не улыбается роль сопровождающего. Я повеселю нашего котика… или напугаю его, если сильно скучно станет.       Хаск шипит ему что-то нечленораздельное, и Аластор выглядит довольным.       Аллесандр, будто не замечая их перепалки, спокойно продолжает:       — Мне нужно поговорить с принцессой лично. — Его голос становится немного ниже, чуть тише, переходя почти на шёпот. — В аду слишком мало тех, кому можно доверять и с кем можно говорить откровенно. А дела, которые привели меня сюда, требуют ясности.       Вэгги на секунду оценивающе смотрит на него. Она привыкла быть осторожной. Очень осторожной. Но перед Аллесандром её инстинкты словно слегка сбиваются с траектории.       — Ладно. Пойдём.       Они поднимаются по лестнице. Шаги эхом отзываются по ковру, тонко пахнущему жасмином и немного жареной пылью? Аллесандр идёт неторопливо, в конце концов он достаточно большой, чтобы один его шаг равнялся двум шагам Вэгги.       У дверей в покои Чарли Вэгги стучится два раза.       — Принцесса? Чарли… Это я. Можно войти?       Изнутри слышится слабый, глухой звук — будто кто-то пытается собрать себя в руках прежде, чем ответить.       — Да… заходи.       Вэгги открывает дверь, скользит внутрь, оставляя Аллесандра ждать снаружи. Он стоит прямо, руки за спиной, взгляд устремлён в тишину. Он помнит маленькую Чарли: растрёпанную, смеющуюся, держащую его за волосы так крепко, будто хотела смастерить из них качели. Она тогда казалась светлыми чернилами на чёрной странице ада.       Проходит какое-то время. Недолгое. Просто достаточно, чтобы Вэгги убедилась, что у принцессы есть сила поднять голову.       Дверь приоткрывается.       — Можешь войти.       Аллесандр делает шаг внутрь, пространство будто раздвигается, позволяя ему пройти.       Комната мягкая, тёплая, тут и там виден наспех убранный беспорядок. Чарли сидит на диване: спина прямая, ладони вцепились в ткань пиджака. На лице видны следы слёз, тщательно вытертых, но не успевших исчезнуть.       Когда она поднимает взгляд и видит его, на мгновение в её глазах появляется свет, тот самый, детский, бесстрашный. Она поднимается.       — Аллесандр! — её голос дрогнул в попытке быть сильной даже сейчас. — Как же я рада тебя видеть…       Вэгги закрывает дверь покоев Чарли, деликатно оставляя Аллесандра и принцессу наедине, и с тяжёлым выдохом направляется вниз по лестнице. На лице её лежит привычная смесь раздражённой бдительности и тихого уважения к тому, кто сейчас говорит с Чарли. Словно внутренний барометр, она чувствует, что в стенах Отеля происходят события, которые тянут в себя всё, как гравитация от разрастающейся чёрной дыры.       Холл встречает её запахом невыпитого виски и дальним дрожанием радиоэфира, тень голоса Аластора до сих пор лениво шевелит ламповый воздух. Хаск сидит за стойкой, как обычно: полусердитый, полностью несчастливый. Он не замечает Вэгги, пока она не складывает руки на барную стойку.       — Хаск. — Голосом она пытается разбавить унылую обстановку. — Где Энджел?       Хаск, не поднимая глаз, только выдыхает, оскорблённый тем, что его отвлекают от мучительно медленного саморазрушения.       — Его вызвал Валентино. Лично. — Он поднимает взгляд, и на секунду в его глазах мелькает тревога, которую он сам, кажется, не готов признать. — Звонок пришёл минут десять после того, как этот… Солнечный выблядок вышел в эфир на радио этого гандона.       Слово «выблядок» он произносит с той самой усталой уважительностью, которой удостаиваются только те, кто его пугает, но при этом не вызывает отвращения. Чего не скажешь о слове «гандон».       Вэгги морщит лоб. В ней оживает та рациональная тревога, что появляется всегда, когда пазл вдруг становится слишком сложным.       — И где сейчас… сам Аластор?       Хаск лениво указывает к углу, где стоит тонкая тёмная фигура Радио-демона. Аластор прислонился к стене, расслабленно, как будто слушает музыку, которой нет. Его глаза алым светом вяло скользят по залу, но он ведёт себя даже тише обычного.       Именно в этот момент по полу проносится крошечная, гиперактивная комета в платьице, Ниффти. В одной её руке маленький нож-бабочка, в другой — жестяная баночка для мусора. Она гоняется за тараканом размером с ладонь, хихикая как одержимая.       — Поймаю-поймаю-поймаю! Не убежишь, мерзкий хрустик! — рычит она, будто охота на насекомых — великая миссия.       Вэгги считает до трёх, прежде чем снова заговорить — иначе срыв неизбежен.       — Ладно… — Она обращается уже не к Хаску, а к Аластору напрямую. — Объясни мне одну вещь. Почему, блядь, Аллесандр связался именно с тобой?       Вопрос звучит остро, но не без причины. Она видела, как владыка границ склоняет голову перед принцессой. Она видела, как его свет перебивает саму структуру ада. И она знает, что такие существа не выбирают союзников просто так.       Аластор делает маленькое движение пальцами, будто дирижирует невидимой скрипичной фразой.       — Дорогуша Вэгги… мы с ним давние друзья.       Слово «друзья» звучит так легко, так непринуждённо, что в другой ситуации могло бы пройти мимо. Но не сейчас.       Хаск, не сдержавшись, хмыкает, выдавая целую филармонию сарказма. Ниффти тоже хихикает, хотя даже не слушала, но по контексту поняла: тараканы должны быть уничтожены.       Вэгги скрещивает руки.       — Ты не умеешь иметь друзей.       — Ну, это ваше мнение, — поёт Аластор той самой мягкой, старомодной мелодичностью, от которой хочется одновременно вцепиться в глотку и улыбнуться. — Но у Аллесандра… собственное. И куда более интересное.       Он на секунду будто вспоминает недавние события в радиобашне, и на дне его улыбки рождается что-то древнее, опасное и неназванное.       Вэгги хочет сказать ещё что-то, но в двери отеля вдруг врывается звонкий грохот, хлопок, будто кто-то кинул взрывпакет под порог. Стекло звенит, воздух пахнет гарью и вишнёвой жвачкой.       Влетает Черри Бомб.       Лицо её тёмное, хмурое, губы сжаты в тонкую нитку раздражения. Она проходит мимо всех, не глядя ни на Аластора, ни на Вэгги, ни даже на бегущую Ниффти, которая едва не врезается ей в ногу.       — Бухло. — Черри облокачивается на стойку, стучит кулаком по бару. — Побольше. И покрепче. И чтоб без нытья.       Хаск только фыркает, достаёт бутылку так, будто вручает оружие на поле боя. Никто ещё не успел отойти от смерти сэра Пентиуса.

***

      Вокс любил два звука больше прочих: щёлкание собственных кабелей и дрожащий, беспомощный вздох того, кто только что вышел из-под его контроля. В лабораторном отсеке стояла почти церковная тишина, нарушаемая лишь низким гулом серверной. Холодные лампы создавали ощущение, что сам воздух стал металлическим и сухим.       На операционном кресле неподвижно лежал Энджел Даст — тело расслабленное, глаза стеклянные, зрачки расширены гипнотической подсветкой, которую Вокс ненавязчиво внедрял в сознание уже полчаса. Капли пота скатывались по его виску, хотя он ничего не чувствовал. Между ребрами выступала легкая дрожь — чистая физиология, лишённая осмысления.       За спиной Вокса стояла Вельвет, сияющая в своих неоновых узорах, тонкая, словно вычерченная по линейке. Она держала в руках металлический кейс.       — Ну что, дорогой, — произнесла она веселым тоном, будто предлагает выбрать цвет лака для ногтей, — установка прослушки займет пару минут. Наш паучок даже пикнуть не успеет.       — Идеально, — отозвался Вокс, не сводя взгляда с Энджела. — Ну теперь эти хуесосы никуда не уйдут без нашего ведома       Он усмехнулся углом рта.       — Аластор просто думает, что его нельзя перехитрить. Значит, самое время доказать обратное.       Крышка кейса открылась. Внутри лежал тонкий модуль меньше ногтя, но плотный, тёмный, с микросеткой антенн. Чип выглядел как капля ночи, упавшая в светящийся пластик футляра.       Валентино стоял чуть поодаль, скрестив руки, мял сигарету пальцами, но не курил. Выглядел он раздражённо, его крылья нервно подёргивались.       — Вы серьёзно переводите мою лучшую звезду на какую-то шпионскую подработку? — прорычал он. — Я из него делал деньги! Горы денег! Это же…       — Это разве не честь для тебя, Валентино? — Перебила Вельвет холодно-вежливым голосом. — Лично отдать своё самое ценное… имущество… в распоряжение Аллесандра Этельена, Первого Целителя. Скажи «спасибо», иначе можно решить, что ты не ценишь сотрудничество.       — Имущество, — пробурчал Валентино себе под нос. — Да пошло оно… Мне никто не заплатит!       — Замолчи, — бросил Вокс, не глядя. — Это стратегическая операция. Если через Энджела мы узнаем планы Аластора, разговоры Чарли и особенно — действия Аллесандра, то мы будем контролировать половину сил Ада. И все они будут думать, что Энджел — всего лишь симпатичная игрушка, которая случайно оказалась рядом.       Он наклонился ближе. Его ладони прохладно сомкнулись на голове Энджела, фиксируя её.       — Вживляем. Только осторожнее, блядь, — процедил Вокс. — Не должно быть явно заметной раны, иначе этот уёбок заметит!       Мелькнул хищный, хирургически точный инструмент. Щелчок почти нежный, Энджел дернулся, но не пришёл в себя. Едва заметная капсула с чипом проникла под кожу, микроантенна раскрылась, вплетаясь в нервные окончания у основания черепа. Вельвет мягко провела пальцем по панели, активируя устройство, и в комнате раздалось тихое биение.       — Готово, — сказала она. — Он будет слышать и видеть всё, а мы будем слышать и видеть его.       — Чудесно, — протянул Вокс. — Отключаем гипноз.       Погас неоновый отблеск в глазах Энджела. Он вдохнул резко, как будто вернулся из глубины холодного океана.       — Чего за… где я?.. — пробормотал он, тряся головой. — Голова… охуеть, будто кто-то переехал катком. Что за цирк?..       Вокс растянул улыбку, полную искусственной радости.       — С возвращением, мой блестящий арахнид! Новость дня: ты едешь на фронт. В Солнечный Бастион. Лично в распоряжение Аллесандра Этельена. И будешь получать деньги за службу. Приятно же?       Энджел уставился на него, как на абсолютного психа.       — Ты ебанулся? Я никуда не поеду! Я не собираюсь служить никакому солнечному придурку! Пошли вы все нахуй!       Удар прилетел так быстро, что почти не имел звука. Ладонь Вокса, усиленная энергетикой, впечатала Энджела в пол. Гулкий хлопок отдался в стенах.       У паука на губе выступила кровь. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, но чип непроизвольно загудел, посылая в мозг легкую вспышку боли — послушное, неосознанное напоминание о новом хозяине.       — Ты поедешь, — свирепо бросил Вокс. — Не потому что хочешь. А потому что я сказал. Тебя передадут как личного помощника Аллесандру. Ты будешь рядом с ним постоянно.       Валентино нахмурился, смотря на него сверху вниз, крылья дрожали от ярости, смешанной с бессилием.       — Ты сделаешь это, сладкий, — сквозь зубы сказал он. — Хоть мне это и не нравится.       Энджел, дрожа, поднялся на ноги. Он уже не знал, что именно так неприятно жжёт под ухом — стыд, боль или свежий шов с чипом шпика.       Но он понял одно: выбора у него не было. И хуже всего, что он даже не знал, насколько этот выбор уже сделан за него.

***

      Чарли сидит на диване как человек, который забыл, что значит правильно дышать. Она вытирает следы слёз тыльной стороной ладони, стараясь выглядеть собранной, но даже её попытка улыбнуться выдаёт усталость, накопившуюся за месяцы. Когда дверь тихо закрывается за Вэгги, тишина деликатно оседает между ней и Аллесандром, и только потом она осторожно поднимает взгляд.       — Аллесандр… — в её голосе мягкая хрипотца, будто слова пришлось вытолкнуть из глубокой ямы.       Владыка склоняет голову, аккуратно пододвигает кресло к дивану, так, чтобы оказаться ближе, но не навязчиво. Затем присаживается, медленно, будто он не хочет нарушить хрупкость комнаты.       — Принцесса, — тихо произносит он, глядя на неё так внимательно, как могут смотреть только те, кто помнит человека ребёнком. — Я услышал о сэре Пэнтиусе.       Щёки Чарли едва заметно дрогнули. Она опускает взгляд в колени, и руки начинают сжимать край красного пиджака. Её дыхание сбивается, имя запускает целую цепь болезненных воспоминаний.       — Я всё время звоню маме, — тихо проговорила она. Голос стал надломленным, как сильно натянутая струна. — Тяжело понять, слышит ли она меня… И каждый раз, когда я смотрю на этот свет… мне кажется, она вот-вот появится. Стоит только ещё чуть-чуть подождать.       Она сжала пальцы, ногти впились в ладони.       — Пэнтиус тоже надеялся. Он тоже ждал, верил в меня и моё дело. А теперь его просто нет.       Аллесандр поднялся с кресла и присел рядом, мягко, осторожно, наклонился к ней ближе, и золотистые отблески его глаз легли на её лицо тёплым, тихим сиянием.       — Не говори так, — прошептал он. — Пожалуйста.       Он осторожно взял её за руки, стараясь согреть. Чарли на мгновение дёрнулась, но не убрала ладони.       — Я не знаю всей правды, — продолжил Аллесандр, голос стал серьёзнее, но не потерял мягкости. — Это было бы слишком дерзко даже для меня. Но мир устроен куда причудливее, чем мы привыкли думать. Иногда границы между жизнями, мирами, судьбами… становятся тоньше, чем паутина. Может быть, он нашёл искупление, Чарли. Может, сделал шаг туда, где мы его пока не можем увидеть. Может, попал в карманное измерение, их больше, чем ты думаешь. Они возникают от самых странных вещей. От всплеска силы, от жертвы, от решимости.       Она подняла на него взгляд — в нём смешались боль и упрямая вера, которую этот мир постоянно пытался выбить из неё.       — Но он… — Чарли сглотнула. — Я видела, как луч Адама заставил всё исчезнуть…       — Люди, даже падшие, способны удивлять, — мягко сказал Аллесандр. — Иногда величайшие из нас — те, кто всю жизнь спотыкались.       Он чуть сжал её руки.       — Все здесь верят в тебя. Не потому что ты Чарли Морнингстар, не потому что ты дочь той, кто стоит в сиянии Рая… а потому что ты светишься сама. Ты делаешь этот мир менее жестоким. Ты не имеешь права терять себя. Ты нужна им, всем, кто идёт рядом с тобой. И если кто-то отдал жизнь ради твоей мечты… возможно, эта мечта стоит больше, чем мы думаем.       Её дыхание сорвалось. Щёки блеснули влажным блеском.       — Я скучала по тебе, — призналась Чарли, почти выдохнув, так тихо, что слова могли раствориться в ночи.       Он улыбается. Нежно, почти по-отечески.       — Ты знаешь, я помню, как ты таскала у меня солнечные камешки. — Он чуть поднимает брови, удивляясь собственному воспоминанию. — Ты наклеивала их по потолку, по стенам… делала целые созвездия. Тогда весь коридор светился так ярко, что слуги думали, будто кто-то спрятал миниатюрное солнце под коврами.       Чарли закрывает рот рукой, тихо всхлипывая от нахлынувшей теплоты.       — Это было… — она улыбнулась сквозь слёзы, — моё самое любимое.       — Теперь времена другие. — Аллесандр опускает взгляд, голос становится чуть грустнее. — Я прихожу редко. Гораздо реже, чем хотелось бы.       Его объятия были неожиданно крепкими, честными, такими, что любое дрожащее сердце могло на мгновение успокоиться.       Она уткнулась лбом в его плечо.       — Я так устала, Аллесандр…       — Я знаю, — прошептал он. — Но ты не одна. И пока ты держишься — держатся и другие. Это твоя сила, Чарли, то, как ты продолжаешь верить.       Он провёл рукой по её волосам, почти так, как когда-то дарил ей солнечные камешки.       — Я рядом, — добавил он. — Пусть даже ненадолго. И всегда буду возвращаться, пока смогу. Мир становится хуже, и я всё реже могу покидать границы… но если тебе нужна опора — я появлюсь.       Она только крепче прижалась.       — Аллесандр… — она прижала пальцы к его запястью. — Но почему ты… пришёл сейчас?       Он выдохнул медленно, так, будто собирался с духом. В его взгляде появилось то знакомое, тяжёлое сияние — не солнечное, а внутреннее, от ответственности, которую он носил слишком давно.       — Я пришёл просить о помощи, Чарли, — тихо произнёс он. — Для Солнечного Бастиона. Я пришёл искать союзников здесь, потому что ждать больше нельзя, Пустота становится сильнее, а мы еле держимся.       Чарли выпрямилась, тревога проскользнула по лицу.       — Пустота… снова? Но… насколько всё плохо?       — Хуже, чем должно быть, — признал он. — Хуже, чем даже я готов был поверить. Форма её меняется. Она словно учится. И если её не остановить… она уничтожит всё. Не только границы. Не только наш дом. Всё, Чарли.       Она сжала губы.       — А кто тебе помог здесь? Ты же появляешься так редко…       Аллесандр отвёл взгляд в сторону, но на губах мелькнула блеклая улыбка.       — Валентино присылает новобранцев регулярно, и Аластор тоже присоединился. Он дал мне время в эфире, чтобы обратиться к тем, кто может услышать. Это был его… своеобразный жест доброй воли.       — Он и ко мне был добр, — сказала Чарли. — Но… я не видела его после того, как Адам его… ранил. Он пропал.       Тень беспокойства прошла по её лицу.       Аллесандр кивнул, сочувственно.       — Его раны были… не обычными. Очень непростыми. Но я справился, он сейчас внизу, в холле.       Чарли посмотрела вниз, на свои колени, голос стал мягким, почти виноватым:       — Так ты хочешь, чтобы мы… присоединились?       — Хочу, чтобы вы жили, — поправил он нежно. — И чтобы помогли тем, кто ещё может жить, если мы успеем. Это просьба, Чарли, не приказ, ты никому ничего не должна… но я верю, ты скажешь правильные слова своим подопечным.       Он поднялся на одно колено перед ней, как рыцарь из высоких романтических баллад, и как усталый друг, который боится, что просит слишком многого.       — Но я не стану лишать тебя времени оплакать павшего товарища, — добавил он. — Ты имеешь на это полное право.       Он дотронулся до наплечника, и под кончиками пальцев что-то тихо зажглось. Маленький осколок, похожий на кусочек стекла, мягко светился тёплым, живительным светом. Он снял его и вложил в ладонь Чарли. Свет лёг ей на кожу, будто гладил её изнутри.       Чарли прижала осколок к груди. Глаза снова заблестели, но иначе — мягко.       — Спасибо… — прошептала она. — Я передам твою просьбу. Я поговорю с папой, и… с мамой тоже, если получится.       Аллесандр поднялся. На мгновение он выглядел не как полубожественный целитель или защитник на границе миров, а как человек, который слишком много времени жил на войне.       — С Люцифером я поговорить не успею, — произнёс он. — Времени почти не осталось. Я надеюсь на тебя, Чарли.       Он поправил плащ, сделал небольшой, искренний поклон, как делает тот, кто уважает её больше, чем может выразить словами.       — Береги себя, Звёздочка.       Владыка повернулся и вышел из покоев принцессы. Аллесандр спускался по лестнице мягко, почти бесшумно, солнечные пластины на его доспехах излучали тёплый свет, будто пытаясь сделать это место капельку менее адским.       Хаск стоял за стойкой, смотрел в стакан так, будто пытается в нём найти смысл жизни. Или хотя бы причину продолжать дышать. Когда Аллесандр подошёл ближе, Хаск поднял на него мутноватый взгляд, рыча себе под нос.       Вэгги стояла сбоку, руки на бёдрах, и мимолётно кивнула Аллесандру, но молчала. Она уважала его, но сейчас, похоже, была слишком напряжена, чтобы говорить.       Хаск скривил морду:       — Если ты, солнечная скотина, не пришёл заказать бухло… тогда, может, ты… ну… свалишь отсюда нах…       Фраза не успела вылететь полностью.       Двери отеля распахнулись резко, нарочито торжественно. Внутрь вошёл Валентино, как будто ему принадлежала каждая пылинка в этом помещении, за ним — Энджел Даст.       И всё затихло.       Он выглядел, будто только что сошёл с подиума, где демонстрировал коллекцию «адской аристократии». На нём был роскошный костюм глубокого винного оттенка, переливающийся металлическим блеском. Материя тянула взгляд — гладкая, дорогая, плотная, и при каждом движении вспыхивала мягкими гранями, как полированная драгоценность. Под пиджаком виднелась узкая полоска чёрного латекса, обтягивающая кожа, которая подчёркивала его грудь, талию, и изгибы, которые Валентино слишком любил демонстрировать. Латекс прятался в тени ткани, но выглядел настолько вызывающе, что казалось, будто костюм существует лишь для того, чтобы драматично отбрасывать его.       Пиджак был расшит тонкими серебряными нитями, образующими узоры, напоминающие росчерки паутинных стеблей. Короткие перья у его воротника мягко шевелились, реагируя на настроение хозяина. Из обуви туфли из лакированной кожи, сверкали так ярко, что отражали огни холла.       Энджел выглядел сломанным. Улыбки не было, грубых шуточек не было, и так бывает почти всегда после встреч с Валентино. Хаск мгновенно напрягся, стеклянный стакан в его лапе дрогнул. Черри Бомб, сидевшая у стойки, подняла голову, глядя на друга как на раненое животное. Вэгги подалась вперёд, будто готовая броситься между ним и Валентино.       Валентино сделал вид, что ничего не замечает. Красивый, самодовольный, слишком ласковый, тот самый тип ласки, что обжигает до неприятной боли.       — Ох, мой дорогой солнышко-владыка, — пропел он, распахнув руки, словно приветствуя старого друга. — Я рад застать вас здесь. У меня для вас… жест благодарности.       Аллесандр слегка наклонил голову, сохранял спокойствие, после улыбнулся учтиво.       Валентино положил руку на плечо Энджела, с вычурной ноткой владения. Энджел вздрогнул еле заметно.       — В связи с тем, что вы спасаете мир и прочей героической ерундой занимаетесь, я бы хотел, чтобы вы приняли Энджела в качестве личного помощника. Прямо сейчас.       Вэгги вскрикнула:       — Что?! А как же Отель? Наш уговор!       Черри Бомб ударила кулаком по барной стойке, выругавшись. Хаск рывком вылез из-за стойки, шагнув вперёд:       — Ты его куда собрался отправить, крылатое дерьмо?!       Валентино поднял лапку, будто отгоняя надоедливую муху.       — Тише, тише, это же честь. Для всех вас, — дым от сигарета разошёлся по потолку. — А на ваш сраный притон мне похуй. Тут есть дела по важнее.       Аллесандр шагнул вперёд, тёплый свет вокруг него чуть усилился мягко, умиротворяюще.       — Если это действительно жест помощи… я благодарен тебе, Валентино. Мне нужна любая поддержка, — он посмотрел на Энджела мягко, с искренней эмпатией. — И если он будет рядом со мной, то я обещаю обращаться с ним достойно, он не будет страдать под моим командованием.       Энджел поднял взгляд, на мгновение внутри него вспыхнуло крошечное чувство облегчения, но тут Валентино усмехнулся.       — О, не обольщайтесь, я отдаю его не навсегда. Только на время кризиса на границе. Он слишком ценен, чтобы с ним вот так расставаться. Это… временная передержка, скажем так.       Хаск процедил:       — Ты ублюдок…       Черри встала со стула, кулак горел боевой смесью, Вэгги шагнула вперёд, закрыв Энджела собой, но Валентино лишь улыбнулся шире, будто наслаждался паникой, которую вызвал.       Аллесандр посмотрел на всех, на злость, на беспомощность, на страх за друга и сделал шаг ближе к Энджелу, чтобы тот не стоял один.       — Тогда, — мягко произнёс владыка, — я заберу его немедленно. Пока он под моей защитой, никто не причинит ему вреда.       Валентино вытянул ладонь, и Аллесандр ответил таким же жестом, позволяя рукам сомкнуться. Для Валентино это было почти театральным актом — он любил делать вид, что стоит выше происходящего, что каждое рукопожатие у него на уровне дипломатии императоров.       После обмена любезностями Валентино, довольный собой, повернулся к выходу. На пути он почти лениво пнул Ниффти, которая что-то собирала с пола, и та поехала кубарем, пискнув. Он даже не обернулся. Двери за его спиной закрылись слишком резко, будто сам воздух хотел его выбросить наружу.       Аластор стоял в тени возле лестницы. Его улыбка была ровной, жестяной, но глаза внимательно следили за каждым движением Валентино, от интереса к игре, в которой сегодня сменились фигуры.       Аллесандр повернулся к Энджелу, желая сказать что-то мягкое, хоть одну каплю тепла вернуть в этот холод.       Но Энджел резко отмахнулся, как будто даже сам жест причинял ему боль.       — Не надо, — голос его был хриплым, но устойчивым. — Серьёзно, не лезь. Я разменная монета, всегда был. И жалость мне нахер не нужна, особенно от всяких ебаных Владык.       Он отвёл взгляд, будто боялся, что Аллесандр увидит то, что он прячет под слоем бравады.       Аллесандр хотел что-то ответить, но вдруг кристаллы на его наплечниках вспыхнули тревожным светом. Сначала тихое дрожание, затем низкий гул, будто сам воздух в холле напрягся. Свет усиливался, переливаясь горячими золотистыми волнами.       Аллесандр резко вскинул голову, он узнал этот сигнал. Узнал слишком хорошо.       — Бастион… — выдохнул он. — Они атакованы.       Яркое сияние на мгновение затопило холл, отбрасывая длинные тени на стены.       Аластор наклонил голову, прислушиваясь к эху далёкой катастрофы.       — Полагаю, вам пора спешить, — произнёс он вежливо, будто обсуждал пикник. — Я задержусь здесь ненадолго… завершу кое-какие приготовления. После чего присоединюсь к вам в Солнечном Бастионе.       На мгновение воздух перед отелем дрогнул, и солнечный конь Аллесандра материализовался вновь, высокий, сияющий, будто высеченный из света. Его грива струилась золотыми волнами, а копыта мягко оставляли короткие всполохи огня на камнях.       Аллесандр помог Энджелу подняться в седло. Тот скривился от унижения, от того, что его ведут, как пленника, хотя он должен быть свободным. Хаск посмотрел на него дрожащим взглядом, руки дрожали.       Лишь когда Энджел устроился, Аллесандр сам вскочил позади него, положив руку на поводья.       — Держись, — решительно сказал он. — Мы отправляемся на битву.       Солнечный конь взвился вверх, оставив позади ад, который никогда не умел держать друзей вместе. Аллесандр и Энджел окажутся в битве первыми.