Пепел и Пуанты

Империя Ван дер Вудов рухнула под сухой шелест бумаг и щелчки наручников. Экраны в зале ожидания международного аэропорта транслировали одну и ту же картинку, окрашивая лица пассажиров в тревогу. «Экстренный выпуск». В кадре — двое дюжих офицеров вталкивали Кристиана в полицейскую машину. Его лицо, всегда безупречное, искажала гримаса бешенства. Дорогое пальто сползло с плеча, открывая мятую рубашку. — ...крупнейшая схема по отмыванию денег и торговле запрещенными препаратами, — вещал диктор поставленным голосом. — Счета фонда заморожены. Арестованы еще двенадцать человек из ближайшего окружения. Полиция благодарит анонимный источник за предоставление неопровержимых улик... Эвтида отвела взгляд от экрана. Больше не было дела до триумфа правосудия. Змей обезглавлен, его яд больше не опасен. Главная битва сейчас велась на другом фронте — в трех тысячах километров отсюда, в операционной Мюнхена. Самолет набирал высоту, пробивая слой облаков. «Три часа, — билась мысль в висках. — Операция началась три часа назад». Пит прислал сообщение перед самым взлетом: "Рыжего повезли. Немцы говорят, случай сложный, но надежда есть. Лети, Птичка. Он ждет". Каждая минута полета казалась вечностью. Турбины гудели монотонную песню тревоги. Эва закрыла глаза, пытаясь представить лицо Сета, но воображение рисовало пугающие картины: скальпели, мониторы, безжизненное тело под зелеными простынями. Несколькими часами ранее. Мюнхен. Кафельные стены клиники «Шарите» не знали жалости. О'Нила готовили к операции. Санитары переложили его на каталку. Боксер смотрел в потолок, где мелькали лампы дневного света. Страха не было. Только странное, ледяное спокойствие человека, который поставил на кон всё, что у него осталось. — Herr O'Neal, wie fühlen Sie sich? — спросил анестезиолог, молодой парень с добрыми глазами, поправляя катетер в здоровой руке. — Как перед титульным боем, док, — хрипло отозвался Сет. — Только перчатки забыл. Вокруг суетились медсестры, звякали инструменты. Спортсмена вкатили в операционную — просторное помещение, напичканное аппаратурой, похожей на пульт управления космическим кораблем. Хирург, седовласый профессор, что-то строго выговаривал ассистентам. Сет мало что понимал, но интонация успокаивала. Эти люди знали свое дело. Они собирались сшивать микроскопические нервы, пытаясь заставить мертвое ожить. — Начинаем ввод наркоза, — предупредил анестезиолог уже на английском, поднося маску к лицу пациента. — Считайте до десяти. О'Нил сделал глубокий вдох. Воздух стал сладковатым, густым. — Раз... — веки налились свинцом. — Два... — шум в ушах глухой, постепенно удаляющийся. Перед внутренним взором, в сгущающейся тьме, не было ни ринга, ни боли, ни Кристиана. Там светился только один образ. Девушка в балетной пачке, стоящая под дождем. Зеленые глаза, полные слез и любви. «Эва», — пронеслось в угасающем сознании. — Три... Последней мыслью боксера перед тем, как он провалился в небытие, было обещание. Я вернусь. Обязательно вернусь, чтобы обнять тебя двумя руками.

***

Пробуждение напоминало всплытие с огромной глубины. Легкие горели, во рту пересохло так, словно он нажевался песка. Мир вокруг был размытым пятном, состоящим из звуков и теней. Ритмичный, назойливый писк кардиомонитора. Сет попытался открыть глаза. Свет резанул по зрачкам, заставив застонать. — Тихо, тихо, — чей-то голос. Знакомый. Родной до боли в сердце. Или это галлюцинация? Наркоз часто играет злые шутки. Боксёр моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение. Белая палата. Капельница. А рядом, сжимая его здоровую правую руку обеими ладонями, сидела она. Не плод воображения. Не призрак. Эвтида. Всё в том же пальто, в котором убегала от Кристиана, растрепанная, с красными от бессонного перелета глазами, но для О'Нила прекраснее всех ангелов рая. — Эва... — голос заскрипел, точно ржавая дверь. Горло саднило от трубки ИВЛ, которую недавно вытащили. Девушка вздрогнула. По её лицу мгновенно покатились слезы — на этот раз слезы облегчения. — Я здесь, Сет. Я здесь, — она прижалась губами к его ладони, покрывая костяшки поцелуями. — Ты живой. Господи, ты живой. Рыжий попытался осмыслить происходящее. Она здесь. В Германии. Значит, знает. Значит... — Ты... прочла? — выдавил он. — Прочла, — балерина подняла голову, и в её взгляде он увидел тот стальной стержень, который так восхищал. — Ты идиот, О'Нил. Самый любимый, самый упрямый идиот на свете. Думал, сможешь решать за меня? Думал, позволю тебе гнить в одиночестве? — Я хотел как лучше... — Лучше — это когда мы вместе, — отрезала Хоуп. — Кристиан арестован. Всё кончено, Сет. Новость о падении Ван дер Вуда доходила до затуманенного мозга медленно. Но когда смысл слов достиг цели, плечи боксера расслабились, словно с них сняли тонну груза. Взгляд скользнул вниз, к левому плечу. Оно было надежно зафиксировано сложной конструкцией из бандажей и шин. Сет ничего не чувствовал. Страх, холодный и липкий, снова коснулся сердца. — Рука... — прошептал мужчина. — Я её не чувствую. Эвтида нежно погладила его по щеке, стирая испарину. — Врач сказал, это нормально. Отек. Нервам нужно время, чтобы прорасти. Месяцы. Может, год. Но они сшили их, Сет. Шанс есть. Она наклонилась ниже, её лицо оказалось в сантиметре от его. — И мы пройдем этот путь. День за днем. Упражнение за упражнением. Я буду тебе руками, пока твои не заработают. Я буду твоей силой. Ты слышишь меня? Рыжий смотрел в зеленые глаза и видел там своё будущее. Не мрачное, одинокое существование калеки, а жизнь. Трудную, полную борьбы, но настоящую. Он с трудом пошевелил пальцами здоровой руки, переплетая их с пальцами балерины. — Слышу, Птичка, — выдохнул О'Нил, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Воды дай. А то у меня во рту, как в пустыне Сахара. Эва рассмеялась сквозь слезы, потянувшись к стакану с трубочкой. — Сейчас, тренер. Сейчас. За окном палаты пестрел рассвет, обещающий новое начало.

***

Три года спустя. Осень в этом году выдалась золотой. Солнце заливало огромные панорамные окна обновленного здания, которое теперь знал весь штат. Вывеска над входом гласила просто: «Гармония». Внутри больше не было стены. Кирпичную кладку, разделявшую когда-то два мира — снесли. Теперь это было единое, огромное пространство, зонированное стеклом и светом. Справа — белоснежный паркет и станки, слева — профессиональный ринг и мешки с песком. Звуки смешивались в удивительную симфонию: ритмичный стук скакалок переплетался с ноктюрнами Шопена, а тяжелое дыхание бойцов гармонировало с шелестом пуантов. Сет О'Нил стоял у канатов, наблюдая за спаррингом двух своих лучших учеников. Время оставило на нем свой отпечаток: в уголках глаз залегли лучики морщин от частых улыбок, а в рыжей копне пробивалась первая седина. Левая рука, обтянутая черным рукавом футболки, держала таймер. Мелкая моторика иногда подводила, а на смену погоды старые швы ныли, напоминая о немецких хирургах и годах адской реабилитации. Но эта рука была живой. Она могла держать лапу для удара. Могла водить машину. И, самое главное, могла обнимать. — Стоп! — скомандовал тренер. — Майк, ты снова опускаешь защиту. В балете это называется «позировка», а здесь тебе сломают нос. Парни рассмеялись, вытирая пот. В этот момент стеклянные двери балетной зоны открылись. Эвтида шла через весь зал. За три года она расцвела, превратившись из хрупкого бутона в роскошную розу. Осанка осталась королевской, но в движениях исчезла та напряженная искусственность, которую вбивали с детства. Теперь девушка двигалась свободно, словно танцевала даже при ходьбе. На шее, поверх простой черной водолазки, поблескивал кулон-перчатка. — Тренировка окончена, бойцы! — крикнула она голосом, полным тепла. — Душ и домой. Завтра жду всех на растяжку. И не ныть, что боксеры не садятся на шпагат! Ученики, обожавшие строгую, но справедливую миссис О'Нил, гурьбой посыпали в раздевалку. Зал опустел. Сет шагнул навстречу жене. Обхватил её талию обеими руками — крепко, уверенно, по-хозяйски притягивая к себе. — Ты сегодня рано, — рыжий коснулся губами её виска, вдыхая родной запах ванили, который теперь смешивался с запахом детской присыпки. — Мадам Дюпон выгнала меня, — рассмеялась Эва, укладывая ладони ему на грудь. — Сказала, что в моем положении вредно много стоять. Сет опустил взгляд ниже, туда, где под тканью одежды едва округлился животик. Второй месяц. Маленькая тайна, что скоро станет центром вселенной. — Старушка права, — боксер опустился на одно колено, прижимаясь ухом к животу любимой. — Слышишь, чемпион? Бабуля Дюпон плохого не посоветует. — Сет, там еще ничего не слышно, — фыркнула Эвтида, запуская пальцы в его рыжие волосы. — Я слышу, — упрямо возразил О'Нил, поднимаясь и целуя её в губы — долго, сладко, до головокружения. — Слышу, как бьется новая жизнь. Входная дверь скрипнула. — Папа! Мама! Маленький вихрь ворвался в зал. Аврора, их двухлетняя дочь, унаследовавшая от отца огненные волосы, а от матери — невероятные зеленые глаза, бежала, размахивая плюшевым медведем. Сет подхватил малышку на руки, подбрасывая в воздух. Левая рука держала крепко, надежно. Никакой дрожи. — Ну что, разбойница? — он прижал дочь к себе. — Дедушка Пит снова кормил тебя конфетами? — Да! — радостно сдала администратора девочка. — И учил бить апперкот! Эвтида покачала головой, улыбаясь. — Родители звонили, — тихо сказала она, когда Сет поставил Аврору на пол, и та побежала пинать боксерскую грушу, смешно задирая ножку в балетном па. — Видели статью в журнале про открытие филиала. Хотели встретиться. Лицо О'Нила на мгновение стало серьезным. — И что ты ответила? — Что нет времени. У нас семья, бизнес и... — балерина положила руку на живот. — И мы счастливы. Без них. Боксер обнял жену за плечи, прижимая к себе. Они стояли посреди огромного зала, залитого закатным солнцем. Стены больше не было. Пропасти между мирами не существовало. Только любовь. Та, о которой пишут в книгах, но которую нужно заслужить кровью, потом и верой в то, что даже сломанные крылья могут срастись, если рядом есть тот, кто готов разделить с тобой небо. — Потанцуем? — спросил Сет, когда из колонок зазвучала тихая мелодия. — С удовольствием, тренер, — ответила Эва. И они закружились в танце на границе ринга и паркета, в центре своего идеально несовершенного мира.