red noise

      люцифер долго не может выкинуть мысли о давно покинувшей его возлюбленной из головы. думает, размышляет, снова и снова пробует на вкус эту гадкую смесь из тоски, горечи и вины. может, ещё и обиды, но он не может позволить себе так легко взять ей верх, пока он не узнает причину их расхода. причину сжирающего его одиночества. причину, по которой он, по ощущениям, свалился в яму вновь, при этом ещё и удачно так прокатившись кубарем, задев всевозможные острые ветки на своём пути, запутавшись в тягучих лианах-щупальцах поглощающего его болота тьмы. вместе с этим он не может позволить взять верх мысли об очередной попытке привязанности. не может себе допустить подпустить кого-то снова столь же близко, как и её. нет, хватит с него. раз проебался в первый раз, судьба злодейка обязательно заставит его проебаться и во второй, после этого ещё и громко-громко смеясь ему в спину, наслаждаясь очередными страданиями и горечью утраты. почувствовал разок, что такое настоящая (хотя была ли она действительно такой, судя по тому, что происходит в данный момент?), сильная любовь, ну вот и хватит. а то слишком много себе позволяет жалкий, давно павший серафим, возомнивший о себе слишком много. вздумавший, что кто-то, после его столь громкого и эхом раздающемся в глубинах ада провале, захочет подступить хотя бы на одну тысячную долю процента также близко, как и она. мысль за мыслью, вопросом за вопросом, ответом за ответом и каплей за каплей выпитого алкоголя он возвращается в норму. ну, как в норму. если для кого-то находиться бухим в стельку, еле держась на ногах, чуть-ли не на четвереньках ползая и слизывая капли пролитого на пол пиздецки дорогого алкоголя это не норма, то люциферу это состояние очень даже норма. он привык. ему нравится, когда он тупеет и расслабляется на столько, что его уже не волнует ни его поведение, ни влажные мечты дочери об этом жалком искуплении, в которое верит, видимо, лишь она сама и с натяжкой её подружка ванесса, ни эти уже конкретно подзаебавшие его мысли о давно утерянном, что он, видимо, больше никогда не получит обратно: ни намёка, ни намёка на намёк, ни звонка, ни сообщения, ни, блять, письма принесённом, если в аду вообще такие существуют, голубем. недовольно щурится, когда, прислонив горлышко бутылки к всё ещё влажным губам, чувствует лишь пару капель, уже не отдающих приятным жгучим чувством на языке. неприятными они перестали быть давно. поэтому, приходится лишь тихо хрюкнуть под нос, понимая, что это видимо знаки с ебучих, когда-то предавших его (и не только его), небес, что пора заканчивать и наконец ложиться на боковую. завтра ведь очередной трудный день, когда ему придётся натягивать лыбу перед его дорогой дочерью, в очередной раз попытаться втоптать в грязь (откуда он когда-то вылез и обязан был, по мнению люцифера, там и оставаться) аластора, играть концерт, ощущать себя клоуном в своими же руками возведённом цирке. дьявол с тяжелым вздохом пытается удержать равновесие на ватных ногах. цепляется за поверхность стола и, благо, успевает обхватить его край и второй рукой, когда чуть не упал. издаёт тихий хриплый смех, после которого наконец направляется к кровати, которую он еле видит. ложится, несколько раз переворачивается, чтобы укутаться в плотное одеяло. хотел было наконец закрыть глаза, позволить себе забить на кучу пустых бутылок на столе и полу, на небрежно сложенный фрак на спинке кресла и провалиться в сон, как резкий скрип почему-то не запертой двери отвлёк почти уснувшего владыку. он точно помнит, что закрывал дверь. — какая… дважды бессм-мертная душа посмела… — он поднялся с кровати, садясь, пытаясь выглядеть угрожающе. однако сонное, почти пьяное бормотание навряд ли кого-нибудь напугало бы. хотел было встать, но вовремя передумал. позориться перед грешниками он не собирался. — потревожить мой сон? скалится, но стоило тёмной и тонкой тени вольяжно пробраться в еле освещаемую светом из коридора в комнату, люцифер замер. проморгался, даже ущипнул себя, не веря тому, что видит. — …лилит? — сглатывает накопившуюся слюну и медленными (только такие позволяют его дрожащие ноги) шажками направился к прямо стоящей, молчаливой тени. он не спутает её ни с кем: тонкая, изящная фигура; ровные плечи и прямая осанка; шёлковые волосы, острые черты лица. — дорогая… чувствует, как ноги не держат и ему приходится упасть прямо у её ног, чувствуя влагу на собственном лице. громко, совсем не сдерживаясь всхлипывает, цепляясь пальцами за, как ему казалось, ткань платья. он чувствует, как сердце сжимается, обливается кровью от нахлынувших воспоминаний, от благодарности в её появлении всем-всем, кто ещё слышит его молитвы там, сверху. чуть-ли не рыдает, пока говорит следующее: — лилит… дорогая… о сатана, я… мне… мне так жаль. я не знаю, что я такого сделал, но молю, прости, прости такого идиота как я. за каждый совершённый мною, ха-ха, грех, — он издаёт нервный смешок, оперевшись лбом о чужие колени. — дорогая, любимая… я… я… я так жалок сейчас… сейчас, когда думаю, что всё еще возможно. ввв… вернууть. я так жалок… жал… он не смог договорить. вырубился прямо так, не сумев противостоять обрушающей силе нескольких бутылок алкоголя, выпитых в одну харю за один вечер. стоило тишине наконец настать, как её резко прервал шум радиопомех. а вместе с ним и сдержанный, желающий перейти в более громкий и довольный, хриплый смех. аластор легонько стукнул тростью светлую головушку, заставляя ту с тихим грохотом упасть на деревянный пол.

***

— аластор! — он знал этот тон. знал, что ей что-то нужно. — ох, аластор, извини-извини-извини! эта глупая, до мозга костей раздражающая привычка её высочества извиняться за любую мелочь ещё до того, как она случилась. от столь частого упоминания этого противного, ранее режущего слух, но теперь почти игнорируемого слова, оно потеряло смысл. в целом, для аластора оно никогда не имело какого-либо веса. ему чуждо извиняться, чувствовать стыд и вину за содеянное. наоборот: это он заставлял чуть-ли не каждого встречного прогибаться под весом сказанных им слов; чувствовать, как невидимый ком подступает к горлу; молить прощения и просить сжалиться, выпаливать всевозможные варианты прощения, извинений. но даже так он не чувствовал ничего, кроме наслаждения, кроме ощущения власти, когда любая его жертва так жалобно вымаливает пощады от одного лишь злобного оскала, гневного взгляда. он обожал, когда эти жалкие что при жизни, что после неё грешники унижались, подставлялись. — я тебя внимательно слушаю, дорогая, — демон медленно разворачивается, натягивая любезную улыбку, смягчая взгляд. — что случилось? под почти мягким, всерьёз (если бы) интересующимся взглядом, чарли чуть расслабляется, спокойно выдыхая. — послушай, я знаю, что вы с моим отцом не в ладах, постоянно пытаетесь утереть друг другу нос, доказать, кто сильнее, главнее, круче и бла-бла-бла. не суть! — та снова неловко улыбается, нервозно перебирая прядки волос собственного хвоста. аластора напрягло и вызвало максимальное отвращение одно лишь упоминание его низейшества дохуя-фаната-уток люцифера. — мне прааавда очень стыдно тебя просить, но не мог ли ты проверить его…? я всё пойму, даже если ты не согласишься, но, послушай, это правда очень и очень важно для меня. я бы проверила его сама, я так и хотела изначально, но он просто заперся и даже не отзывается! боюсь, что моя компания ему сейчас… помешает. девушка тараторила почти без остановки, бросая взгляд из стороны в сторону, даже на секунду не останавливаясь на до сих пор тянущим спокойную улыбку аласторе, который, как ей казалось, был только рад пойти и проведать эту ебучую ангельскую депрессивную задницу, что уже который день не выходила из своих покоев, лишь изредка, словно никто его не замечает, подкрадываясь к бару, затем снова уёбывая в своё логово пьянчуги. — к чему я это… ну, понимаешь… никто не может позволить себе переступить порог покоев самого короля, ощутить на себе его гнев и прочее-прочее. и, наверное, сейчас я благодарна всем существующим грехам и богам за то, что ты настолько бесстрашный, что можешь без наказуемо вести… «дискуссии» с моим отцом, — та прочищает горло и мгновенное извиняется, стоит заметить на себе уже менее довольный взгляд от очевидного не комплимента. — прости, я не это имела ввиду! просто, просто. ах, черт! та приближается к лицу радио-демона, приложив руку к лицу, словно сейчас расскажет аластору секрет государственной важности, а не нелепую тайну, до которой аластора нет дела от слова совсем. — мы все видели, как много алкоголя в последнее время пропадает с полок бара хаска. и мы все знаем, где в итоге они оказываются и… я просто не хочу, чтобы это привело к худшему исходу, — та заметно погрустнела, чуть крепче сжав меж пальцев пряди своих волос. — я волнуюсь за него. поэээтому! — как-то слишком быстро её волнение сменилось энтузиазмом. — пожаалуйста, ал, забери у него пару тройку бутылок — если они вообще не опустели — и посмотри, в порядке ли он. чарли сложила руки в молитвенном жесте, жалобно хлопая глазками, наивно думая, что именно это вызовет в аласторе внезапный порыв заботы и — тьфу ты — любви к её злосчастному папаше. как бы не так, но аластор ведь должен держать лицо перед её высочеством. — конечно, дорогая. — он легко кивает, как-то подозрительно быстро соглашаясь даже для самого себя. аластору нет дела до состояния люцифера: будь он при смерти (хотя, ладно, он был бы этому несказанно рад), сосущимся с бутылкой спиртного или весело проектирующим макет огромной резиновой утки. но ему есть дело до того, чтобы в очередной раз унизить (хотя, казалось, куда ниже то, при росте этого карлика) честь и достоинство его величества, задеть гордыню, заставить упасть куда-то ниже чертогов ада. он никогда не будет против очередных колких фраз, до последнего нерушимого желания набить морду этому горделивому старикану, удовольствия от созерцания его жалобного вида. демон будет до последнего показывать желание доказать, кто здесь на самом деле главный, кто в самом деле заслуживает звание блядского — фу бля — «адского папочки». его соревновательный дух, его гордыня, его стремление унизить этот метр с цилиндром, показать, каким должен быть настоящий владыка не угаснут ровно до того момента, пока люцифер сам этого не признает. сам не признает, что он жалок, что он уже ни в кого не вселяет страх, что его нахождение не только в отеле, но и в целом в мире грешников бесполезно и никому нахуй не всралось. лишь медленно развернувшись, позволив довольному оскалу появиться на его лице, с ожиданием очередного позора его величества, аластор медленными и неторопливыми шагами побрёл в чужие покои, проигнорировав громкие слова благодарности прямо за его спиной. путь был несильно долгим. меньше минуты, и он оказался прямо у двери в покои его величества. игнорируя достаточных — чтобы аластор ее заметил — размеров золотую табличку с надписью «аласторам вход запрещён», демон коротко постучал. очевидно, что ему не откроют. пришлось воспользоваться собственной тенью. та мигом проскользнула сквозь дверную щель, провернула пару раз вставленный в замочную скважину ключ и притянулась обратно к своему хозяину, также, как и он, довольно, широко улыбаясь.

***

— мерзость, — насмешливая улыбка в одно мгновение превратилась в злобный оскал от отвращения, вызванного нежеланным прикосновением чужой головы к своим коленям. что уж говорить о том, как люцифер буквально пару секунд назад касался его лица. — но, быть честным, одновременно с этим и чертовски интересное зрелище, ваше величество. наблюдать за столь открытым и ничуть нескрываемым проявлением слабости, нужды и привязанности… интригующе. аластор издаёт довольный смешок, поправляя собственную челку, словно проверяя, на месте ли она после прикосновения этого паршивого создания, лишь богом знающим как он заслужил столь высокий титул и звание. хотя, скорее, для самого господа, создателя, поистине искусного творца, которого каждый житель ада уже по сто раз на хую провертел, это больше самый низший ранг и титул. хотя, нет, другие адские создания, конечно, будут лишь чуточку ниже с люцифером, если не наравне. аж тошно. сравнивать тех, кого боится целый круг ада с тем, кто сейчас так мило спит в обнимку с ногой радио-демона, тихо-тихо посапывая и что-то сонно бурча про свою жёнушку. …стоп, чё? — фу! les manières! — аластор резко оттянул собственную ногу, выскользнув из несильно крепкой хватки дьявола. морщится, позволяя краям улыбки слабо дрогнуть, но не спасть окончательно. нет, даже сейчас ни в коем случае нельзя. кто знает, может этот умалишённый просто притворяется и вот-вот начнёт истерически смеяться над тем, что ал так легко и быстро позволил опустить занавес, расслабиться, подумать, что он в безопасности. однако, невыносимо сильный и даже неприятный запах алкоголя витающий в комнате говорил об обратном. в любом случае, это уже не его проблемы. он прекрасно помнит, о чём его попросили: забрать в случае чего оставшиеся напитки, проверить состояние, обязательно перекинуться парочкой оскорблений (да-да, чарли так и говорила) и свалить в собственный номер, куда он изначально и собирался уходить. и лишь в последний раз бросив до чёртиков довольный взгляд на мирно спящего на полу в окружении пустых бутылок из-под выпивки люцифера, аластор уходит. оставляет всё как было: не трогает ни одну из бутылок (стал бы он прикасаться к тому же, чего касался дьявол, мерзость!), закрывает дверь на замок. и, припеваючи что-то себе под нос, наконец покидает эту часть отеля.

***

— оох, блядство… — люцифер болезненно трёт голову, хватается свободной рукой за волосы (поскольку вторую, видимо, отлежал) и пытается успокоить ноющую боль массированием кожи головы. не то, чтобы оно сильно или вообще хоть как-то поможет, но какая к чёрту разница. он медленно тянется к бутылке рядом. щурит взгляд, пытаясь приглядеться, осталось ли там хотя бы пару капель спиртного, но лишь для того, чтобы смочить пересохшее горло. жалобно стонет, обнаружив, что его попытки вглядеться в, оказывается, всё-таки пустую бутылку, были напрасны. еле поднимается и, шоркая не снятой с ночи обуви, падает лицом в постель. тяжело вздыхает, проводит руками вдоль волос и по щелчку пальцев оказывается одетым в один лишь халат да тапочки. нужно выходить из этого поганого состояния. пора снова натягивать милую улыбочку и носиться за чарли как мальчик на побегушках, словно ему действительно есть дело до этой идеи с искуплением. он искренне не понимал, почему и в какой момент она вообще начала верить в эту бредовую идею. или, дайте угадать, ей подавала намёки её прекрасная спутница валли? да, наверное, это именно так. не могло же его золотце, его кровиночка, его яблочко самолично додуматься до столь далёкой от гениальности идею. очередной щелчок пальцев и пропитанная за ночь запахом алкоголя комната приобрела хоть какой-то культурный вид. от попытки забыться в море спиртного не осталось и следа, если не считать до сих пор не выветрившийся отвратительный запах. пришлось самолично открывать окно на проветривание и, о сатана, наконец вылезти из своего укрытия не ради пары-тройки бутылок. он делает глубокий вдох и медленно, шоркая уже забавными тапочками с утиными мордами, направляется в сторону лестницы вниз. было слишком спокойно. как-то даже непривычно тихо для этого постоянно шумного отеля. на секунду люциферу показалось, что он остался здесь один и, как же он хотел поверить в это обратно, в этот же момент, заворачивая на кухню, он сразу же замечает краем глаза красное пятно, что по прежнему довольно улыбалось. и если бы здесь стоял любой другой постоялец отеля, люцифер бы натянул эту бесящую миловидную улыбочку, от которой уже щёки сводит. но нет. перед этим гандоплясом он унижаться и строить из себя божье создание (иронично) не собирается. — чудесного утра, ваше величество! — эта привычная оленья вечно улыбающаяся морда выбешивала с первой же секунды их утреннего столкновения. стоило ему только открыть рот, как глаз дьявола невольно задёргался. — выглядите просто отвратно! вам идёт. люцифер скалится, чуть-ли не рычит, но в моменте оскал превращается в чем-то чертовски довольную, широкую улыбку. о, нет, даже сейчас он не позволит этой ходячей наглости довольствоваться спокойным выигрышем в никогда не прекращающейся игре. — о, да не льсти! брал пример с тебя, бэмби. но не радуйся слишком сильно, это единоразовая акция. меня не сильно развеселило ощущать себя низшим из всевозможных адских существ, — с довольным смешком люцифер толкает аластора вбок, игнорируя тихое и недовольное шипение радиопомех, проходя к полке с кружками, доставая свою. его бесило, что даже здесь аластор пытался быть с ним наравне, если не выше: высрал где-то почти идентичную ему кружку, но только с дохлой уткой! хотя, судя по качеству, он изрисовал её сам. выглядит пиздецки паршиво и по-детски. — видимо, вместе с последней выкинутой бутылкой алкоголя вы потеряли остатки своих мозгов, ваше низейшество. не припоминаю, чтобы секундой ранее вы выглядели хотя бы каплю величественно. поищите здесь, может найдёте когда-то потерянную вами важную часть человеческого организма, — аластор выдвинул ногой мусорное ведро, заставляя люцифера, шедшего к кухонному столу, почти споткнуться об него. но оно в ту же секунду исчезло, оставляя за собой лишь неприятный запах сожжённого мусора и пару искорок. — упси, как же так вышло, я избавился от твоего завтрака, mange-merde, — люцифер закидывает ногу на ногу. секунда, загорается маленькая искра фейерверка и кружка сразу же наполнилась ароматным чаем. бросает несколько кубиков сахара, откусывает не пойми откуда взявшийся эклер, политый мёдом поверх слоя шоколада и расплывается в довольной улыбке. — видимо, пока вы выпивали, вы несколько раз ударились своей пустой головушкой об что-то твёрдое, раз путаете столь разные и имеющие очевидные различия вещи, такие как жалкий мусор и первосортное, качественное, сочное, свежее мясо, ваше величество. но, ничего страшного, я вас прощаю. всё же, вы живёте не первое столетие и явно утратили способность адекватно мыслить. я ведь не изверг, чтобы судить бедного старца. довольная от вкуса десерта гримаса резко сменилась очередным недовольством. — закройся, мусороприёмник. слишком странные вещи говоришь с утра пораньше. может, уже успел обдолбаться с… с… — он щелкал пальцами, пытаясь вспомнить имя того паука-извращенца. — энди, да-да! — энджелом, вы имели ввиду? если я прав, то, к вашему сожалению, я ещё не пал так низко, чтобы самолично броситься в лапы столь жалкой зависимости, votre majesté, — аластору нравилось, как выражение чужого лица так легко и быстро сменилось буквально за минуту их разговора. он смотрит прямо в чужие глаза, щурясь, почти что облизываясь, словно хищник оценивает добытую им жертву. — у вас такая плохая память. может, всё настолько плохо, что вы забыли имя своей жены, отчего она от вас и ушла? это было последней каплей. стол пошатнулся от резкого толчка люцифера, что, оттолкнувшись от собственного стула, вцепился в красную рубашку обладателя злоебучей улыбки, что даже сейчас не дрогнула. он позволил себе медленно, но верно приобрести свой демонический облик, злобно выдыхая клубни дыма, а вместе с ними и пару языков пламени. аластор вцепился в столешницу позади его спины, расплывшись в почему-то дохуя довольной улыбке, несмотря на то, в какой отвратительной позе они сейчас стояли: это низшее во всех смыслах существо давило этими смехотворными тапочками прямо в чужую грудь, пока когтистые руки цеплялись за красную рубашку, чуть-ли не рвя ткань. — не смей, блять, говорить об этом в таком тоне! — после последовал первый удар по чужой скуле. аластор отшатнулся, почти и сам принял демонический облик, позволив рогам прорости, телу увеличиться в размерах, радиопомехам усилиться, ловя довольную от происходящего улыбку на ебальнике люцифера, пока они оба не были прерваны внезапным появлением. о, блядство, её высочеством принцессой шарлоттой. их никому не обузданные игры пришлось отложить на потом. выслушивая очередную, наверное, тысячную лекцию о том, как им стоит себя вести чтобы сблизиться хотя бы на немного, они лишь кивали да поддакивали, соглашались со всем сказанным, не упуская и секунды, чтобы сразу же после очередного «да-да, полностью с тобой согласен, я то ещё дерьмо на ножках!» оскалиться, рыкнуть, шикнуть и обоссать сидящего напротив с ног до головы. образно, к сожалению. хотя люцифер уже надумывает над тем, чтобы воплотить эту идею в реальность. и ведь они могли сидеть так ещё долго. мимолётно слушать ходящую от одной стены к другой чарли, кивать, делать вид, что им интересно и они точно не забудут об этой лекции сразу же, как только чарли закроет рот, позволяя в очередной раз взять гневу верх, бросаясь друг на друга с кулаками. могли наслаждаться тяжёлым от представления мучений другого дыхания, могли царапать стол, сдерживаясь от того, чтобы прописать сидящему напротив в челюсть, могли в полной мере ощутить вкус соперничества, что так жёг язык и опьянял сильнее любого крепкого пойла. но нет же. этой светлой головушке пришла идея передвинуть по времени совместную, сука, «семейную» (ведь они все здесь как одна ебучая целая семья) терапию. — что ж! — та села на пару подушек на полу, хлопая в ладоши, привлекая внимание каждого сидящего здесь. люцифер сдержал нервный, усталый вздох, строя из себя миловидного папочку, довольствующимся всем происходящим, широко и привычно для всех улыбаясь. не позволял и капли настоящих эмоций и чувств — ненависти к сидящему на его диване аластору и раздражением от всего этого цирка — вырваться наружу. — на сегодняшней терапии мы будем обсуждать. ваше самое заветное желание! и! — та сразу же добавляет, словно наперёд зная, что сейчас скажет каждый из присутствующих. — я про действительно самое заветное желание. про то, что поселилось у вас глубоко в душе, без чего вы не желаете идти вперёд и добиваться каждой, даже малейшей и казалось незначительной цели. — та сложила ладони на груди, словно показывая, где именно должно брать корни их желание, мечта. люцифер хотел было сорваться. чувствовал, как последняя ниточка его терпение еле держится, чтобы не порваться, не позволить ему разгневаться на собственную дочь, которая словно специально сыпет соль на мучительно долго заживающую рану. он сжимает обе руки в кулаки до побелевших костяшек. сжимает челюсти, ощущая чертовски больнючий укол боли и обиды. она прекрасно знала его самое заветное желание. да, наверное, все знали. словно заставляла унизиться перед всеми вновь, заставляла окончательно раскрыть то, что он желал скрыть. может, он настолько сильно отбился от воспитания дочери, что та пошла по совсем неправильному пути и стала неудачной версией какого-нибудь адского садиста? детишки же любят примерять роль кого-то, кем они восхищаются. иначе он никак не мог объяснить то, как легко и с какой нежной улыбкой она просит его публично унизиться, предстать жалким, самолично указать и тыкнуть пальцем на все его слабые места, чтобы в ближайшем будущем этим воспользовался каждый из присутствующих здесь. но сглатывает. уже в который раз сглатывает это успевшее приесться чувство обиды. он простит на этот раз. и на следующий. и на все другие. — я начну! — чарли нежно улыбается, первым делом окинув взглядом каждого находящегося здесь. в очередной раз завела свою шарманку о том, как бы она хотела, чтобы каждый из присутствующих нашёл своё счастье, свой покой. начала что-то там пиздеть про любовь, светлые и высшие чувства, эмпатию. наверное, раз сто выразила благодарность вивили и лишь мимолётом поблагодарила люцифера. и, ох, да. как же он мог забыть. кидая раздражённый, крайне недовольный взгляд на аластора, люциферу приходится в очередной раз сдержаться, чтобы не наброситься на этого мерзавца прямо сейчас. сколько же благодарностей в его сторону, сколько доверия, слёз, принятия, чёрт его побери. с его грехами, с его грязными и потаёнными желаниями его спокойно принимают, не пытаются лишний раз переучить, когда с люцифером ситуация была наоборот: его пытались застыдить, пытались достучаться, внушить чувство вины, обижались. и нет, это уже не обида. это, как бы сильно люцифер не хотел это принимать, но ревность. буквально за неделю аластор заполучил доверие шарлотты. а та повелась на все эти его милые улыбочки, защиту, заботу. и всегда знал, что за это он может попросить что-либо в ответ. он не отказывает чарли — она не отказывает ему. иногда. а люцифер делал всё безвозмездно. обнимал, утешал, принимал, был рядом (почти всегда), тоже защищал, тоже заботился и никогда. никогда не просил чего-либо в ответ. никогда не просил помощи, никогда не обижался и не мог подолгу злиться на слишком сильную наивность. он отпускал всевозможные противные эмоции почти сразу. и даже сейчас. даже сейчас знает, что он слишком быстро примет её обратно, обида улетучится вместе с сомнениями в том, что он действительно не хуже, а даже лучше этого ходячего амбассадора дешёвых фильмов ужасов. и так, к сожалению, по кругу. — пап, твоя очередь! — он не заметил, как быстро очередь дошла до него. лишь краем уха уловил, как один напыщенный индюк олень что-то там пиздит про то, что очень хочет найти своё спокойствие в каком-нибудь укромном уголке ада и что, видимо, он нашёл его в этом пристанище. чарли поверила. безоговорочно. — ох, дорогая, ты ведь прекрасно знаешь о моей самой заветной мечте, — люцифер нежно, со всей любовью смотрит на дочь. да, видя то, с какой надеждой она верит аластору, верит каждому, он не может быть на неё зол. сердце мгновенно наполняется желанием помочь достичь её мечты. — в первую очередь, я бы хотел… его перебили. с неописуемым удовольствием, с наслаждением, которые заменили раздражение наполняющую чёрствую душу аластора буквально мгновения назад. — дайте угадаю, ваше величество, — он не менял выражения своего лица. сидел, улыбался и щурился так, словно ему действительно есть дело до чужих желаний. — не буду даже думать о том, что вы так трепетно желаете моих страданий и мук, это слишком предсказуемо. быть может, тогда, это желание вернуть невозвратимое? о, да, и именно в этот момент добренькая улыбочка превратилась в оскал, натянулась чуть-ли не до самых его оленьих ушей, позволяя наигранной заинтересованности раствориться в воздухе, давая место желанию продолжить их игру. — о, да ты попал прямо в точку! — прыснул люцифер, чувствуя, как прежде донельзя нежная и обращённая одной лишь чарли улыбка дрогнула. — но нет. первым делом я бы хотел твоего счастья, дорогая он снова обращается к чарли, позволяя секундному гневу испариться в мгновение ока. и чувствует, как содрогнулась чужая улыбка от столь пренебрежительного обращения. от того, как легко люцифер потерял интерес к их очередной словесной перепалке, из которой выйти победителем, как оказалось, не так уж и легко. — да, не спорю, я бы действительно хотел… вернуться туда, с чего всё это началось. а ещё лучше продолжить то, что таким нелепым образом прекратилось, — он бросает взгляд на пол. ему не было тяжело держать привычного спокойствия, делать вид, словно говорить о таких вещах это столь лёгкая для него задача. — но в первую очередь я думаю не о своём счастье, яблочко. последовал не сильно долгий, но безумно душевный разговор двух, как всем казалось и как люцифер надеялся, самых близких друг для друга людей, который закончился морем наигранных (со стороны люцифера) слёз и крепких объятий. он не понял, в какой момент разговора мысли о давно утерянном приносили уже не такую сильную боль. в какой момент рана перестала щиплеть, терзать, мучать. почему он чувствует стойкое ощущение того, что врёт. в первую очередь врёт сам себе. почему и зачем он вообще продолжал распинаться, хотя на самом деле после каждого сказанного им слова он чувствовал всё меньше и меньше всей той эмоциональной бурды, которую успел ощутить вчерашним вечером? неужели ему нужно было лишь сыграть роль тоскующего брошенного собственной женой мужа, поплакаться в родное плечо и всё сразу же прошло? он наплёл ей чушь о том, как сильно скучает по тем совместным вечерам вместе с лилит, как тоскует по её ласкам, прикосновениям и объятьям. что видит в чар-чар ее маленькую версию и чуть-ли не плачет каждый раз, осознавая это. и от осознания того, что он действительно крайне умело напиздел не только собственной дочери, но и себе, он крайне, крайне сильно удивился. не тому, что умело наврал о собственном состоянии. скорее тому, что он обвёл вокруг пальца самого себя. в груди ощущалась непонятная, тянущая пустота. он не боялся её возникновения, знал, что в итоге так всё и будет, но чтобы так скоро… чтобы так скоро мечта увидеть близкое лицо, прикоснуться к родным волосам и прижать к себе любимое существо испепелилась и оставила за собой лишь сквозящую пустоту так быстро… он не верил. и ему не было радостно. отнюдь. ему было горечно, что он позволил случиться этому так быстро.

***

      — вы сами-то поняли, что не соврали, ваше величество? — вопрос, который эхом раздаётся в голове люцифера, которая минутой ранее разрывалась от давящих мыслей. — о чём ты, бэмби? решил сыграть в психолога и прочитать меня? пфф, даже не пытайся, твой максимум — проанализировать поведение таракашек той причудливой девчушке с одним глазом, — он пытается. именно что пытается держать лицо, не желая падать им в грязь прямо сейчас, когда у него ещё есть шанс просто свинтить отсюда и остаться непойманным в расплох. — не удручайте себя заботами о моих развлечениях, лучше подумайте о себе, ваше депрессивное величество, — аластор медленно, но уверенно приближается к деревянному кухонному столу, оставляя на том пару царапин от собственных костей. свободной рукой упирается о собственную трость, улыбаясь подозрительно по-доброму. это ненадолго, они оба этом знают. — что вы там говорили? ах, да, точно. вы желаете её прикосновений, ласки, любви. падлюга. точно заметил это секундное смятение в газах дьявола, стоило ему покинуть постепенно пустеющий после терапии холл. словно читает его как открытую книжку, хотя на самом деле нихуя он не открытый, чтобы его можно было так легко прочитать. — это лишь мои догадки, не берите в голову, но даже я усомнился в действительности ваших слов, mon roi, — он показательно прикладывает ладонь к собственной груди. — вы вовсе не желаете всей той чепухи, что наговорили собственной дочери. так нагло солгали ей в лицо. или, ох, не зная того солгали самому себе? теряете рассудок? в аду это многого стоит. хотя, куда уж вам… слышится сдавленный, хриплый смех вперемешку с тихим звуком гудящих радиопомех. и, почему-то, люцифер чувствует сильное чувство дежавю. словно вот совсем недавно слышал что-то похоже. не то, чтобы он никогда не слышал смех со стороны этой наглой и как-то дохуя много распиздевшейся оленьей морды, но сейчас… — к чему ты клонишь? говори быстрее, иначе, уж прости, асексуальная сучка, но мое желание заткнуть чем-нибудь твой издающий слишком много звуков за раз рот с каждой секундой становится всё сильнее, — он хохочет, закидывает ногу на ногу, со скукой в глазах придерживая голову собственной рукой. не, ему правда интересно, высрет ли из себя эта оленья задница хоть что-то умное за сегодняшний день. — ха-ха! смешно. — им понадобилась ровно минута, чтобы вернуться к утреннему состоянию. улыбка тянется шире, словно ей есть куда. — подумайте сами, ваше величество. вы уже давно отвыкли от неё. вам будет чуждо наслаждение любым знаком внимания из ранее мною перечисленных. но вы никогда не отвыкните от желания прочувствовать все эти эмоции и чувства вновь. не с ней, безусловно, но сам факт… шум радиопомех сменился тихим, недовольным рыком его высочества, пока что сдерживающим себя, чтобы не плеснуть чаем в так снова невинно улыбающееся личико. оно было бы милым, если бы люцифер не знал, что за ним скрывается. он б позволил его потянуть за собой, воспользоваться, поиграться и бросить, но не тогда, когда он знает об его скелетах в шкафу. — вы так уверены в том, что искусив заветный плод любви и страсти вы не захотите повторить этот expérience? — сверкающее окончательно надоевшей улыбкой и наслаждением в алых глазах лицо приблизилось к скалящемуся, показывающему полное недовольство происходящим лицу повелителя всея ада. аластор игриво щёлкнул зубами, с интересом наблюдая за тем, как его величество люцифер вжимается спиной в спинку деревянного стула. — предлагаешь себя на эту роль? — шипит люцифер, позволяя потоку прерванной утром ярости выплеснуться огромной волной, резко пиная аластора в грудь, непроизвольно задевая до сих пор не зажившую рану. — видимо, тебя не учили следить за языком, грязная оленья шавка. дыхание из ровного и умеренного превратилось в тяжёлое. люцифер медленно подошёл к впечатанному в столешницу аластора, что уже стоял, отряхивая со своего пальто пылинки, как ни в чём не бывало. люцифер явно пнул его не с такой силой, чтобы этот ебень вылетел нахуй из здания и пролетел весь пентаграмм-сити и обогнул все кольца ада заодно. так, лишь предупредил. — я бы преподал тебе урок, сукин ты сын, но сегодня не в настроении подрезать чужие язычки, — светлое личико содрагается в насмешливой улыбке, мимолётом замечая лишь на секунду поджавшиеся оленьи уши. отчего: непонятно, но оно сейчас люцифера и не ебёт. он разворачивается, собирается уйти, довольный маленькой победой. — оо, так я задел вас за живое, ваше величество? все-таки, я был прав? расковырял только начавшую занимать рану? подлил масла в огонь? какая честь! — он прекрасно понимал, что ему не показалось. когда все разошлись, он видел, чувствовал и знал, что люцифер сам не уверен в собственном ответе, не верит своим же словам. и как же это, блять, разжигало его и без того неугасающий интерес. люцифер выглядел жалко и одновременно с этим до тошноты мерзко сегодняшней ночью. чуть-ли не скулил как брошенный пёс, когда спутал аластора с собственной супругой. хныкал, ревел от того, как скучает, а уже сегодня ему безразличны все те года проведённые бок о бок с его суженной. что с этим ненормальным не так? как устроен его мозг? о чём этот засранец думает и как именно анализирует каждую мысль в своей голове? или он настолько сильно поглощён силой депрессии и апатии, что не имеет сил разбираться даже с самыми малейшими тревогами и вопросами? а такие вообще присутствовали в этой пустой маленькой головёшке? аластору не ответили. он разъярённо глянул на скрывающуюся в тени белую, ровную спину, скрепя когтями о кухонный гарнитур. ему было по барабану до любых высказываний со стороны этого неудачного амбассадора круга гордыни. плевал он с высокой колокольни на его попытки оскорбить и унизить аластора. но игнорировать его… оо, нет, люцифер опустился слишком низко, чтобы решить, что сможет таким образом избавиться от уже успевшей надоесть проблемы. и, к слову, о проблемах. аластор внезапно содрогнулся, чувствуя, что ноги в моменте пошатнулись, еле справляясь с весом их хозяина, чтобы тот мог стоять ровно и стойко. сжимает ткань красной рубашки в районе груди, мнёт до этого идеально выглаженную ткань, ощущая столь резкую и неожиданную, пульсирующую боль. небрежно наложенные швы (словно для аластора эта рана совсем ничего не значила и она должна была затянуться с минуты на минуту) вот-вот и разойдутся. видимо, он ослаб настолько, что даже столь незначительный, сравнимый с лёгким дуновения ветерка (для люцифера, конечно) удар довёл временно забытую аластором рану снова кровоточить. иронично, вспоминая сказанные им минутой ранее слова. но он набирает побольше воздуха в лёгкие. поправляет спавшую челку, галстук, приглаживает складки на ткани и, крепко сжав трость в руке, и сам скрылся в тени коридоров отеля. но более привычным его способом: за секунду гордо стоящее тело словно испарилось в воздухе. но, в самом деле, лишь приняло теневой облик, что позволял проникнуть куда угодно и как угодно. в данный же момент пунктом назначения был собственный номер. но, жаль, что у судьбы, или, скорее, чарли, совершенно другие планы на дальнейшее времяпровождения радио-демона. его отвлекли, позвали, попросили помочь с делами по отелю. и он не мог отказаться.