Когда истина вскрывается

      Первое время Хайнцу было тяжело перестраивать свой распорядок дня. Жизнь до переломного момента с «Повторитель-Инатором» была хоть и хаотичной, но привычной. Каждое утро он встречал с новой идеей по захвату Триштатья. А позже его ожидало неминуемое столкновение с заклятым врагом в хаосе летающих роботов и опасных взрывов и впоследствии — утилизация обломков и медицинская помощь.       После того, как сдержал обещание и Хайнц стал хорошим парнем, всё перевернулось с ног на голову. Вместо того, чтобы выкрикивать проклятия вслед сбежавшему утконосу, он раз в неделю ходил с ним, Фрэнсисом Монограммом и Карлом в боулинг. Вместо того, чтобы собирать осколки некогда «злобных» инаторов, Хайнц изобретал и придумывал, как бы можно было использовать устройство с пользой для людей и получить на него спрос.       И он смирился с тем, что его единственная и любимая дочь стала не только жить вместе с сыном бывшего врага, но и работать в его организации. Однако, несмотря на первоначальное недоверие и боль, Хайнц постепенно начал понимать, что прошлое осталось позади. Время не должно стоять на месте.       С каждым днём мы пытаемся воссоздать картинку лучшей версии себя, набрасывая новые линии красок на мольберте под названием «жизнь».       Но самая большая перестройка случилась не в его образе жизни, а где-то внутри. Там, где раньше в сердце обитала вечная обида на весь мир, появилась тишина. Пустота, которую он поначалу принял за облегчение. Пока не понял, что это просто другая разновидность одиночества. Именно в эту тишину, несколько месяцев назад осторожно вошла Кендес и её сын.       Хайнц не заметил, как его новый распорядок стал подстраиваться под другой ритм. Под сообщения со смайликами и смешными картинками и вопросами: «Хайнц, ты не занят?». «Можно мы к тебе заскочим? Ричи хочет подарить тебе, что слепил из пластилина. Он назвал это «инатором». Забавно, правда?».       Он, считавший детей (особенно чужих) источником хаоса, некоторое время был в полном замешательстве от этой острой необходимости заботиться о Ричарде. «В чём же причина?» — он постоянно задавался этим вопросом.       Поначалу Хайнц помогал просто потому, что так было «правильно». Потому что для Ванессы это важно, ведь Кендес была её хорошей подругой. Потому что эта молодая мама выглядела такой потерянной, а мальчик таким тихим. Но затем он начал замечать молчаливое наблюдение Ричарда. Тот не путался под ногами и не хватал инструменты. Ребёнок сидел в лаборатории на безопасном расстоянии от верстака, и смотрел, как Хайнц паял микросхемы. Его блестящий взгляд с расширенными зрачками был направлен не как на взрослого, а как на волшебника.       Хайнц ловил себя на том, что в этой робкой манере быть рядом, он видел себя в детстве, когда пытался заслужить хоть каплю внимания, создавая свои первые корявые «изобретения» из консервных банок, на которые родителям было наплевать.       Сын Кендес был похож на него в таком же осторожном старании понравиться миру, который легко может ранить. В том, как радовался каждой мелочи, словно не привык рассчитывать на что-то хорошее. Мальчик такой же благодарный и осторожный.       Правда говоря, Хайнц в детстве благодарил только Бога за то, что оцелоты приняли и вырастили его. И, возможно, именно поэтому в Дуфеншмирце включилось редкое желание дать ребёнку то, чего сам не получил: похвалу вместо критики, ласку вместо холодного равнодушия. Как это уже однажды было с Ванессой, когда он учился быть отцом: получалось местами неуклюже, но старался изо всех сил.       Казалось, сейчас он нашёл хрупкий баланс: между холодом в своей душе и заёмным теплом чужого очага. Хайнц не разжигал свой. Потому боялся, что нечем будет поддерживать огонь, что он снова потухнет, оставив лишь горсть пепла. Гораздо надёжнее было иногда подходить погреться к уже горящему костру. Стоять на безопасном расстоянии, протягивая к теплу ладони, радуясь тому, что оно вообще есть, и не требуя права подбросить своё полено или определить, куда дует ветер. Его одиночество не ушло, а просто отступило на время.       Это ли не суррогат? Пожалуй.       Но Хайнц, годами тосковавший по теплу, был готов принять и грелку за настоящее солнце. Он убедил себя, что так даже лучше, поскольку не имел никаких обязательств и риска снова быть брошенным. Ему вполне хватало удобной беседки на своём пустынном берегу, из которой было так хорошо наблюдать за огнями на том, далёком. Хватало, пока однажды не осознал, что стоять в стороне стало больнее, чем рискнуть обжечься.

***

      Судьба, как нам известно, обожает иронию. Особенно когда её излюбленным объектом для шуток выступал Хайнц Дуфеншмирц. Она никогда не упускала случая преподать ему очередной жизненный урок.       И вот настойчивая вибрация телефона вырвала его из мира схем и расчётов. Взгляд, скользнув по экрану, замер.       «Кендес».       Внезапно... Обычно она не звонила в такое время. И внутри, где копилась привычная готовность помочь, ёкнуло в самой глубине. Интуиция, отточенная многолетними провалами, шептала: «Что-то не так». Палец на секунду завис над вариантом ответа. Хайнц сделал вдох, как перед прыжком в холодную воду, и ответил.       — Хайнц… привет… — начала Кендес, и пауза после этих слов была неуместно длинной.       — Привет, Кендес! Что случилось?       — Извини, что отвлекаю… Я… э-эм… знаю, что это внезапно…       — Всё в порядке, — быстро сказал он. — С тобой всё хорошо?       Этот вопрос вырвался сам собой. Потому что в её голосе распознал не просьбу, а беспомощность.       — У меня сегодня… — наконец она продолжила. — Очень важная встреча. И я не знаю, во сколько освобожусь… — она сделала шумный вдох, будто собиралась с силами. — Хайнц, ты не мог бы… если ты не занят…снова забрать Ричи из садика? Пожалуйста.       — Конечно! — ответил он мгновенно, уже мысленно просчитывая, как перестроить свой день. — Думаю, освобожусь к этому времени и заберу его.       — Ох, спасибо… — В её выдохе было столько облегчения, что Хайнцу стало немного не по себе. — Ты правда лучший…       — Пустяки, — смутился Хайнц от такого откровенного заявления.       Привычка обесценивать свои поступки тянулась родом из детства. Что бы он ни делал, в ответ слышал лишь молчание, критические замечания или равнодушное: «А вот Роджер сделал лучше!». Похвалы не было места в лексиконе его родителей по отношению к нему, и со временем её не осталось и в собственной голове. Любая помощь и проявление заботы автоматически превращалось в попытку отмахнуться от признания, которое было для него почти болезненным.

***

      Вечер затягивался, наливаясь густыми синими сумерками за панорамными окнами пентхауса. Ричард, утомлённый после игрового дня в садике и вкусного ужина, забрался с ногами на диван в гостиной, похожий на мягкий остров посреди просторной комнаты. Хайнц сидел рядом в кресле, читая книгу по генетике, но слова расплывались перед глазами. Всё его внимание было приковано к мальчику, который тихо играл с вертолётиком, подаренным им несколько недель назад. В комнате царило спокойствие, нарушаемое лишь тиканьем настенных часов. Именно в этой тишине, располагающей к доверию, Ричард посмотрел на Хайнца и заговорил:       — Дядя Хайнц?       — М-м? — отозвался он и, дочитав абзац, взглянул на мальчика поверх очков.       — Как думаешь, мама скоро приедет?       Хайнц положил очки на кофейный столик вместе с книгой, вложив в страницы закладку. И хоть вопрос прозвучал невинно, где-то на дне сознания щёлкнул тревожный тумблер.       — Не знаю, Рихард… — честно ответил он. — Она мне ничего не говорила, кроме того, что встреча очень важная.       Ричард задумался, его брови сдвинулись в сосредоточенной гримасе. Хайнц невольно замер, наблюдая за этим выражением.       Оно казалось до боли знакомым.       Вдруг лицо ребёнка озарилось внезапной догадкой.       — Неужели она поехала искать нового папу?       Казалось бы, невинное слово «папа». Но оно оставило свой след в воздухе, как внезапный электрический разряд. Хайнц почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб, а мышцы горла сжались. Ричард наблюдал, как от напряжения у Хайнца заиграли желваки на челюсти. Он видел как длинные пальцы, вцепившиеся в собственные ладони, сжались в кулаки с такой внезапной силой, что тонкая кожа на костяшках натянулась и побелела, обнажив призрачный рельеф суставов и сухожилий. Казалось, ещё мгновение, и кости пронзят кожу.       «Искать нового папу».       Затем Дуфеншмирц, словно что-то вспомнил, обречённо выдохнул и расслабил тело.       — Не знаю… Может быть…       — Я…Я не хочу, — вдруг печально пролепетал Ричард, опуская голову.       Заметив перемену в настроении ребёнка, Хайнц пересел с кресла на диван.       — Э-эй, ну ты чего, малыш? О чём ты говоришь? — Он осторожно положил руку на его хрупкое плечо.       Ричард медленно поднял взгляд и посмотрел ему в глаза. В этих слишком умных для шести лет глазах не было тени сомнения.       — Я не хочу чужого дядю… Потому что хочу, чтобы ты стал моим папой… — он прошептал так искренне, что это прозвучало подобно молитве, и мягко ткнул указательным пальцем прямо в грудь Хайнца, в область, где под тканью водолазки бешено заколотилось сердце.       — Я?! — громко вырвалось у Хайнца. Горькая усмешка искривила его губы. — Э-эм… Малыш, не говори глупостей, ладно? — он тут же попытался смягчить тон.       — Но нам с мамой так хорошо с тобой! — настаивал Ричард, и в его голосе послышались сдавленные нотки, будто он вот-вот расплачется от несправедливости этого мира. — Ты всё умеешь, и с нами почти везде. Папы моих друзей почти никогда не играют с ними, не радуют их мам и не покупают игрушек. А моя мама всегда улыбается рядом с тобой…       Хайнц отстранился, инстинктивно скрестив руки на груди, создавая барьер.       — Твоя мама меня никогда не выберет! — фраза выплеснулась, острая и полная самоуничижения. Он тут же пожалел, но было поздно. — Я… я очень взрослый для неё. И вообще…Я не тот, кто вам нужен.       Лицо Ричарда порозовело от обиды. Хайнц видел, как заслезились эти грустные глазки. Ещё чуть-чуть, и ребёнок вот-вот заплачет. Сердце болезненно сжималось от этой картины.       — Тогда просто… приходи к нам жить, — тихо, почти неслышно предложил он. — Я тебя спрячу. Мама даже не заметит.       Прямая, наивная детская логика обрушилась на Хайнца с такой силой, что у него внутри всё перевернулось. Он издал горький смешок, больше походивший на сдавленный стон.       — Хочешь сказать, когда у твоей мамы появится мужчина, которого она полюбит, я буду жить вместе с вами и спать в гостиной на диване? — Он покачал головой, и в его глазах отразилась вся тяжесть прожитых лет. — Нет, малыш… Жизнь устроена иначе. Всё не так просто… Иногда люди не подходят друг к другу, как ни старайся. Как детальки «Лего» или детали пазла. Ну, э-эм… Я не знаю, во что сейчас любят играть дети.       Мальчик задумался на секунду, и придвинулся ближе.       — А если… — начал он осторожно, — а если сказать маме, что… как будто ты и есть мой папа? Она всё равно ничего не знает.       Ричард произнёс это в отчаянной надежде. И, словно ища подтверждение своей безумной идее, его взгляд внимательно изучил черты лица мужчины.       — У нас с тобой даже… носы похожие, — прошептал он.       И эта фраза заставила волосы на затылке Хайнца встать дыбом. Всё внутри него похолодело и опустело.       Он не мог пошевелиться, не мог оторвать взгляда от лица мальчика, которое вдруг перестало быть просто милым детским личиком. Оно на миг стало зеркалом. Длинный, чуть крючковатый, нос с едва заметной горбинкой. Он видел его каждое утро в зеркале, бреясь. Видел на редких детских фотографиях, которые мать оставила из-за Роджера в кадре.       Чудовищная мысль вонзилась острым ножом в грудную клетку.       — Нет, — прошептал он хрипло, больше себе, чем ребёнку. — Нет, Рихард… Нельзя обманывать маму. И… давай договоримся, что мы больше не будем говорить об этом. Хорошо? — взмолился Хайнц.       Дуфеншмирц хотел, чтобы эта щель в реальности, которая только что приоткрылась, захлопнулась навсегда.       Мальчик, немного подавленный его реакцией, тихо кивнул и прижал к груди вертолётик. Он не понимал, что сделал не так, но заметил, как дядя Хайнц почему-то испугался.       От нарастающей неловкости между ними спас звонок домофона с уставшим голосом Кендес. Когда лифт доставил её, и дверь открылась, Хайнц, застывший в прихожей, забыл, как нужно дышать. Она была в шикарном красном платье, которое подчеркивало все её достоинства и скрывали недостатки.       А точно ли у неё были недостатки?       Огненные волосы, обычно рассыпанные по плечам, были собраны в пучок, открывая шею. Она пахла дорогим, чужим одеколоном и выглядела ослепительно. И абсолютно недосягаемо как далекая звезда на чёрном небосводе. Кендес успела уловить его застывшее, словно высеченное из льда, лицо до того, как он надел на себя маску. Все его подозрения и худшие догадки материализовались перед ним в самом совершенном своём обличии.       — Привет! — с усталостью в голосе поздоровалась она. — И снова большое спасибо!       — Привет, — выдавил он, и голос прозвучал сипло. Хайнц быстро отвел взгляд, уставившись на дверной косяк, будто не было ничего важнее его. — Кажется, мне пора приобрести блокнот, куда я буду записывать всё, что я делаю для твоей семьи, — съязвил мужчина, оставляя её в недоумении.       — Мама! — Ричард выскочил в прихожую, успев прервать зарождавшийся конфликт. — Ты как королева!       — Спасибо, солнышко. — Она потрепала сына по волосам, а потом её взгляд нашел Хайнца. — Всё… в порядке? Он не слишком тебя утомил?       — Нет. Всё нормально. — Он глядел куда-то в область её левого плеча. — Всё нормально… А ты? Встреча… хорошо прошла?       — Да, — девушка ответила слишком быстро, переводя глаза на сына. — И я очень устала.       Хайнц коротко кивнул, получив ожидаемое, но от этого не менее горькое подтверждение. Он помог Ричарду собрать игрушки, делая это с преувеличенной аккуратностью. Когда протянул ей детскую куртку, их пальцы едва не соприкоснулись. Он отдернул руку, будто дотянулся до раскалённого металла.       — Ещё раз спасибо, Хайнц. — В её глазах промелькнула тревога. Она чувствовала этот холод. — Ладно… Мы пойдём, — сказала Кендес, решив не раскручивать вал эмоций. — Спокойной ночи, Хайнц…       — Хорошего вечера, — прозвучал его безжизненный голос, похожий на автоответчик.       Дверь за ними закрылась, отсекая свет и звук. Хайнц остался стоять в прихожей, глядя на то место, где она только что была. Потом медленно, как будто каждое движение причиняло физическую боль, поднял руку и прижал ко лбу ладонь, на которой ещё пылало несостоявшееся прикосновение.