Love, Mike

Уилл ничего не искал намеренно, он клянётся в этом. Ему было скучно, и он чувствовал беспокойство, большинство жильцов дома Уилеров, как старых, так и новых, уехали на весь день, погрузившись в их новую апокалиптическую реальность. Но у Уилла был один из тех дней. Мрачных и тёмных, когда все плохое, что он когда-либо думал или чувствовал, покоилось прямо за веками, даже если он их не закрывал. Дней, когда он чувствовал сквозняк, и вдруг внезапно снова оказывался там, одиннадцатилетним, дрожащим, свернувшимся в позе эмбриона, задыхающимся в поиске воздуха, мамы, безопасности, чего угодно. Поэтому он решил остаться дома. Или, ну, это был не его дом, как он полагал, но он уже привыкал жить у Майка. В каком-то смысле это было похоже на возвращение к более простым временам, когда Майк звонил по пятницам после школы, чтобы спросить, мог ли он прийти на ночёвку. Матрас Уилла находился под кроватью Майка, и иногда, когда никто из них не мог заснуть, они не спали, разговаривая, их слова бессвязно блуждали, не ведя ни к чему конкретному – важно было то, что, несмотря на приступы тревоги и кошмары, их страх за здоровье Макс, их опасения по поводу будущего Хоукинса и их жалобы на храп Тэда Уилера, они были рядом друг для друга. Уилл снова чувствовал себя в мире с Майком, и, возможно, это было то немногое хорошее, что могло из всего этого получиться. Уилл вернул своего лучшего друга. В данном случае он не искал ничего, что могло бы всё это испортить. Он просто знал, где Майк хранил свои стикеры, и хотел подготовить примитивную игру в виселицу, чтобы поиграть с ним позже – слабая попытка отвлечь их обоих от всего, что шло ужасающе не так. Так что, когда Уилл полез в нижний ящик стола Майка и наткнулся пальцами на старую обувную коробку вместо канцелярских принадлежностей, он просто подумал, что Майк наконец-то навёл порядок. Но в обувной коробке не было никаких стикеров. Сначала Уилл не понял, на что смотрит. Не отрывая взгляда, с максимальным почтением относясь к коробке в руках, он встал и сел на край кровати Майка, перебирая десятки писем внутри, написанных на выцветших жёлтых блокнотных листах. Он не собирался их читать — он правда клянётся в этом — но затем одно слово привлекло его внимание, и он не смог заставить себя быть лучшим человеком. По крайней мере одно из этих писем было адресовано ему. За год, который Уилл провёл в Калифорнии, Майк звонил ему три раза, и один из них — чтобы поздравить с днём рождения. Оди, с другой же стороны, по-видимому, получала от Майка по одному письму в день – по крайней мере, так это ощущалось. Уилл изо всех сил старался не возмущаться и не обижаться на неё за это; как Майк сказал ему на катке, Оди была его девушкой, а они были просто друзьями. Они всё ещё были просто друзьями, очевидно. Если уж на то пошло, мирное расставание Оди и Майка ранее в этом году только доказало, насколько дружны были Уилл и Майк. И если он хотел, чтобы так всё и оставалось, он должен был положить коробку обратно в ящик стола Майка и забыть, что он вообще её когда-либо находил. Он этого не сделал. Он развернул письмо. И там, ясно как день, неаккуратным почерком Майка, – единственным, что в нём после всех этих лет оставалось по-настоящему детским, были написаны слова: «Дорогой Уилл». Уилл подождал немного, прислушиваясь, не скрипнули ли половицы, не включили ли свет в другой комнате, не щёлкнул ли замок. Ничего не происходило. Он всё ещё был один. Так что, вопреки здравому смыслу, Уилл начал читать.       Дорогой Уилл,       Я очень скучаю по тебе. Я знаю, что говорить так не круто или типа того, но тебя никогда по-настоящему не волновало, крутой я или нет, и я скучаю по этому. Я скучаю и по другим вещам, связанным с тобой, но по этому я скучаю особенно.       В школе Хоукинса всё хорошо. Дастин и я вступили в школьный клуб D&D, о чём, я знаю, я должен был тебе рассказать. Мне было неловко, наверное. Это не так весело, как когда мы были вчетвером, поверь мне. Наши кампании были гораздо круче. Считай, что это я тренируюсь перед твоим триумфальным возвращением. Я уже планирую новую кампанию для нас всех –думаю, она будет нашей лучшей.       Как там Калифорния? Ты мне уже говорил, но всё могло измениться. Я слышал, там круглый год солнечно, и все ходят в школу на улице, постоянно носят купальники и после занятий едут на пляж. Я бы очень хотел побывать на пляже. Может, если приеду к тебе и Оди, мы съездим все вместе. Хотя я не могу представить её в калифорнийском купальнике.       Прости, что я до сих пор не писал. Наверное, я просто хотел всё сделать правильно. Ну, на случай, если ты захочешь повесить это письмо на стену или что-то в этом роде. Я должен быть хорошим писателем, в конце концов.       Кстати, твой телефон часто занят. Я пытался звонить, но не могу дозвониться, и из-за этого мне очень одиноко. Скажи своей маме, чтобы она как-нибудь взяла выходной.       Напиши в ответ, Уилл. Буду очень рад, если ты ответишь.       С любовью,       Майк. Уилл долго смотрел на подпись Майка. Очень долго. Он старался не придавать этому значения. Просто… Оди говорила ему, что Майк не мог сказать «Я люблю тебя». Это было одной из причин их ссор: даже в письмах, даже в записке, привязанной к её букету цветов, он писал «От». «От Майка». Позже, когда они расстались, и их отношения едва ли изменились, если не считать того, что они больше не приветствовали друг друга поцелуем, Уилл понял, что они изначально не были такими уж романтичными на самом деле. Или, может быть, это было его оправданием того, что он позволил своему пламени к Майку, не сдерживающемуся ни монстрами, ни девушками, ни концом света, снова разгореться ярко. Но у Оди была стопка писем от Майка, все адресованные в их дом в Калифорнии, и все заканчивающиеся словами: «От Майка». А для Уилла он написал: «С любовью». Уилл взял другое письмо. Развернул его. Сразу пробежал глазами до самого низа. Не то чтобы ему не было интересно его содержание, но сначала ему нужно было кое-что увидеть. «С любовью, Майк». Ещё одно. «С любовью, Майк». Четвёртое письмо. «С любовью, Майк». «С любовью, Майк». «С любовью, Майк». С любовью, с любовью, с любовью, с любовью. Всего было 37 писем, и 30 из них заканчивались этими тремя словами. Семь остальных, похоже, были незаконченными черновиками, смятыми и отброшенными до завершения, потому что Майк сдался или, возможно, решил, что они слишком постыдны, чтобы их заканчивать, даже если к тому моменту уже решил, что он не будет их отправлять. Как, например, вот это – лаконичная четверть страницы, нацарапанная синими чернилами:       Дорогой Уилл,       Сегодня я был в замке Байерс и сидел там, где раньше сидели мы. У меня такое чувство, будто я твоя девушка, и ты ушёл на войну. Не умирай во Вьетнаме, приятель. Дети нуждаются в тебе. Очевидно, Майк шутил, но эти слова всё равно заставили его желудок сделать сальто. «У меня такое чувство, будто я твоя девушка, и ты ушёл на войну». Господи Иисусе. Если бы одиннадцатилетний Уилл прочитал это, он бы самовоспламенился. Сразу после истерического смеха, конечно, потому что Майк для него повесил луну и звёзды на небо, и он был самым смешным человеком на свете, а Уилл такой чертовски жалкий из-за всего этого, но подайте на него в суд. Майк был его первой любовью. И, по сути, единственной, которая имела значение. Эти слова согрели бы его в Изнанке, какими бы глупыми они ни были. А затем он нашёл письмо, которое он определённо не должен был прочитать, судя по дрожащему почерку, в десять раз более неаккуратному, чем обычные каракули Уилера. Майк написал: «Всё такой ебучий отстой, и я просто хочу снова тебя обнять. Я всё время представляю, как у тебя появляется новый лучший друг, и мне хочется кричать. Я такой жалкий». — Что ты делаешь? Уилл вздрогнул, бросая письмо обратно в коробку. Майк стоял в дверном проёме, и Уилл моментально ощутил всё своё лицо, каждую веснушку, каждую часть, где скапливался жар. Майк понял, что произошло, одновременно с Уиллом, рванулся и схватил коробку с его колен. — Это личное. Они были у меня в столе, чувак! Как ты их нашёл? Он захлопнул крышку коробки и прижал её к груди защитным жестом. Уилл изучал тревожный изгиб бровей Майка. Он тысячу раз видел этот взгляд за игровым столом. Это был не гнев, это был взгляд мастера подземелий, переживающего за безопасность своей группы. Это было лицо Майка, говорящее: «Это не хорошо для нас». — Как ты их нашёл? — повторил Майк, на этот раз мягче, без обвинения в голосе. Он опустился рядом с Уиллом на кровать и забарабанил пальцами по картону. Они сидели примерно в футе друг от друга, но Майк избегал смотреть Уиллу в глаза. — Клянусь, я не пытался шпионить, — сказал Уилл. — Я просто искал стикеры и подумал, что, может быть, ты их переложил… Я не собирался… но потом увидел своё имя, и я просто... — он покачал головой. — Прости. Мне очень жаль. После всех этих лет потерять Майка всё ещё было худшим, что могло с ним случиться. Майк долго молчал. Затем он снова открыл коробку. — Не знаю, почему я не отправил тебе их, — сказал он тихим ровным голосом, проводя пальцами по испачканному чернилами листу в руке. — Я отправлял письма, которые писал Оди, но не отправлял эти. Уиллу пришлось проглотить очевидное замечание. Да что ты говоришь. Вместо этого он сжал руки на своих коленях. — Тебе не нужно ничего объяснять. Было неловко. Я понимаю. — Понимаешь? — спросил Майк, потирая затылок. Его голос звучал выше, как у ребёнка, и, если бы Уилл закрыл глаза, то почти мог бы услышать громкий смех их ранних игровых встреч. Не то чтобы они когда-либо называли их так. Они были слишком крутыми для этого в свои девять лет. Но честными. Всегда честными. Уилл решил быть честным и сейчас. — Нет, не совсем. Извини. — Перестань извиняться. Я – тот, кто не писал тебе. Нет, ты – тот, кто не отправлял письма. Я тебе не писал. Уилл фыркнул. — Ну, ты, вроде как, писал. Это вызвало у Майка короткий смешок, и, когда Уилл улыбнулся, Майк наконец встретил его взгляд и улыбнулся в ответ, его губы растянулись, взгляд смягчился, как это было только с Уиллом. Конечно, это, вероятно, не было правдой. Уилл просто проецировал свои чувства на Майка, и тот факт, что эта конкретная его улыбка заставила его сердце пропустить несколько ударов, никак не доказывал того, что Майк мог испытывать к нему какую-то особую симпатию, что он когда-либо мог полюбить его так же, как Уилл любил Майка. Но на мгновение, обменявшись с Майком взглядом, улыбкой, коротким моментом времени, Уилл позволил себе поверить в это. — Сколько из них ты прочитал? Уилл замер. — Я не... — Всё в порядке. Они были предназначены для тебя, — сказал Майк. — Ты же не читал мой дневник или типа того. «Я, в общем-то, так и сделал», – возразил про себя Уилл, думая обо всех этих зачёркнутых предложениях, о чувствах, которые сам Майк посчитал слишком личными, сентиментальными или даже постыдными. Уилл не должен был знать, что Майк так сильно по нему скучал, что вернулся в замок Байерс, чтобы горевать по нему. От этой мысли у него в голове всё затуманилось, словно статическими помехами. — Я прочитал многие из них, — признался он. — Или, вернее, просмотрел. Мне было неловко, — добавил он, подумав, хотя, по его мнению, уточнять ему не нужно было. Майк не был расстроен. На самом деле, он наклонился немного ближе, так близко, что Уилл чувствовал тепло тела Майка сквозь тонкую полосатую футболку, чувствовал мускусный запах дезодоранта Майка и видел мелкие брызги веснушек на носу Майка, которые почти исчезали зимой, веснушек, которые он представлял себе, глядя на калифорнийское небо, тоскуя, несмотря ни на что, по своему ужасному маленькому родному городу. Он сглотнул. Майк выглядел прекрасно в закатной дымке золотого часа, проникавшей в открытое окно и отбрасывавшей мягкие тени на его лицо, подчеркивая его челюсть. В последнее время он стал уже почти мужчиной, хотя его родители, вероятно, посмеялись бы над этим. Но Майк теперь был весь о скулах и углах, и Уиллу с трудом удавалось отрывать взгляд от острой ключицы, выглядывавшей из-под растянутого воротника старой пижамной кофты. — Да? — спросил Майк. Он прикусил нижнюю губу, нервно поёрзал, тихо хрустнул руками, когда согнул пальцы, а затем вдруг сказал, — тебе стоит оставить их себе. У Уилла ещё никогда так быстро не отвисала челюсть. — Что? — Ага, да, — ответил Майк, на этот раз гораздо решительнее. — Зачем мне куча писем, написанных для кого-то другого? Оставь их себе. Может, это компенсирует все мои прошлые косяки. — О, для этого тебе, пожалуй, придётся написать ещё тысячу писем, — съязвил Уилл. Майк запротестовал, и лёгкое весёлое «эй» вырвалось из его сжатых губ, когда он слегка толкнул Уилла в плечо, позволив ладони скользнуть вниз к его локтю, прежде чем убрать руку. Уилл не мог дышать. Что было невероятно глупо. Майк касался его тысячи раз, Майк говорил и более убийственные вещи, Майк был объектом его непрошеных фантазий большую часть подростковых лет. Но когда Майк отстранился, он не отвёл взгляд, как и Уилл, и они просто продолжали смотреть друг на друга с этими простыми лёгкими улыбками на лицах. Только Уилл, вероятно, выглядел так, будто у него болел живот, потому что он не. Мог. Дышать. — Вот, — сказал Майк, протянув ему коробку. — Положи к своим вещам. — Ты серьёзно это говоришь? — спросил Уилл, его слова звучали как-то отстранённо. — Я серьёзно могу оставить их себе? Ты же не собираешься на меня обижаться за это или злиться, или, например, передумать?.. Майк немного откинулся назад, когда рассмеялся – ярко, мило и мелодично, и Уилл бы купался в этом смехе, если бы мог. — Да. Ты должен знать, как сильно я… как сильно люди заботятся о тебе, — Майк внезапно встал, и Уилл ощутил это как потерю, сопровождённую скрипом кровати и матраса. — Особенно, знаешь, сейчас. Со всем этим. — Верно, — эхом отозвался Уилл. — Со всем этим. Майк направился к двери. Уилл не знал, что на него нашло, не знал, что сделал, чтобы вдруг ощутить такую самоуверенность, но прямо перед тем, как Майк вышел, Уилл сказал ему в спину: — Я люблю тебя, приятель. Шаги Майка замедлились. Больше всего на свете Уилл хотел бы увидеть лицо Майка в тот самый момент, когда он услышал эти слова, а не то сдержанное, пустое выражение, которое было у него на лице, когда он обернулся. — Спасибо, Уилл, — сказал Майк. — Я... — он перевел взгляд с него на коробку с письмами, и лёгкий румянец залил его шею. — Ну, ты знаешь. В ту ночь, с разрешения Майка, Уилл прочитал каждое письмо, заставив себя не придавать написанному никакого значения.