Глазами любви

      Сегодняшняя репетиция выдалась на удивление плодотворной, и Чимин, на удивление, был доволен абсолютно всем: и танцем, и слаженной работой группы и, в конце концов, самим собой. Даже уйти собирался всего на полчаса позже остальных, что уже было маленькой победой над собственным перфекционизмом.       Он только закончил отрабатывать сложную связку и подошёл к зеркалу за водой, когда дверь в зал снова скрипнула. На пороге стоял уже переодетый Юнги.       — Хён? — удивлённо выдохнул Чимин, будучи уверенным, что все уже разъехались по домам. — Забыл что-то?       — Ага, — просто произнёс тот, направляясь к нему прямым и уверенным шагом. Чимин растерянно оглядел зал, пытаясь понять, что же могло остаться, но тут сильные руки обхватили его поперёк живота, а губы горячо прижались к татуировке за ухом, отчего по всему телу мгновенно пробежали знакомые мурашки. — Своего парня, — прозвучал низкий шёпот прямо в ухо, заставив Чимина вздрогнуть от неожиданности и этой внезапной сладкой приятности.       — Хён… — протянул он в ответ, с наслаждением откидываясь спиной на твёрдую грудь и прикрывая глаза. Его тут же притянули ещё ближе, и он почувствовал, как губы Юнги скользят вниз по шее, оставляя за собой след из нежных поцелуев.       — Я соскучился, — пробормотал Юнги, и его дыхание защекотало кожу.       — Мы же видимся каждый день, — сдавленно хихикнул Чимин, в то время как всё его тело уже млело от этого простого прикосновения.       — Соскучился по твоей сонной, растрёпанной мордашке по утрам, — уточнил Юнги.       Чимин тихо вздохнул, и в его голосе отчётливо послышалась лёгкая вина:       — Прости… Я знаю, ты хочешь, чтобы мы жили вместе. Я тоже этого хочу. Но ты как никто другой понимаешь, что об этом станет известно ещё до того, как я перевезу к тебе свои вещи.       — Твои вещи и так почти все у меня, солнце, — голос Юнги стал ещё тише и интимнее, а поцелуи ещё нежнее. — Я просто очень соскучился. Мы давно не ночевали вместе. Скучаю по Лос-Анджелесу… По тому времени, когда мог каждое утро видеть твоё сонное личико с отпечатком подушки на щеке. По тому, как ты засыпал у меня на груди…       Каждое слово он сопровождал медленным, словно вспоминающим, поцелуем, и Чимин таял под этими прикосновениями. Голова начинала слегка кружиться от близости, которой ему так не хватало все эти долгие недели.       — Ну, и по тому, как ты красиво выгибался подо мной, в конце концов, — вдруг хмыкнул Юнги, неожиданно прикусывая нежную кожу на шее.       — Ай, хён, блин! — Чимин фыркнул, и уши его мгновенно запылали. — Всю романтику испортил!       Он попытался развернуться, чтобы легонько стукнуть того по голове, но Юнги крепко удержал его на месте, не выпуская из объятий.       — Ты такой красивый, — горячо прошептал он, и его тёмный, полный обожания взгляд поймал в зеркале смущённые глаза Чимина. — Посмотри…       — Не вижу ничего красивого, — буркнул Чимин, недовольно оглядывая своё отражение. Растрёпанные волосы, прилипшие ко лбу, щёки, раскрасневшиеся от нагрузки, несуразно большой свитшот и торчащие из-под рукавов пальцы, слишком короткие и слишком пухлые.       — Хм, — над его ухом прозвучал сдержанный, но многозначительный смешок. — А когда ты в последний раз проверял зрение, Пак Чимин?       Чимин фыркнул, закатив глаза, и в этот момент палец Юнги, чуть шершавый от гитарных струн, мягко коснулся его виска.       — Тогда я покажу тебе, — тихо выдохнул он, и его голос приобрёл низкие, завораживающие нотки. — Смотри. Вот эта линия… — Палец медленно обрисовал контур его челюсти, заставив кожу под ним покрыться мурашками. — Совершенна. А эти щёки… — Прикосновение сместилось, стало нежным, почти воздушным. — Самые мягкие и будоражащие на свете. Этот нос… — Палец провёл по переносице, и Чимин невольно замер. — Безупречный. Достойный того, чтобы его запечатлели в мраморе. А эти губы… — С небольшим нажимом он проехался по губам пальцами, пока подушечка большого не задержалась на нижней губе, едва заметно оттянув её. — Те самые, что сводят с ума миллионы Арми. И одного конкретного Мин Юнги.       Чимин заворожено смотрел в зеркало. Смотрел на то, как внимательные пальцы Юнги исследуют его черты, как тёмный взгляд в отражении становится всё глубже, всё горячее. Он знал своё лицо до мельчайших деталей, выучил каждый, как ему казалось, изъян. Он читал тысячи мнений о своей внешности: и хороших, и плохих. Но сейчас, под прикосновениями и шёпотом Юнги, эти знакомые черты начали складываться в другую картину. Внутри расплывалось тёплое, смущающее чувство, будто он впервые видел себя через призму абсолютной, безоговорочной любви.       — Эта шея… — Губы Юнги коснулись чувствительной кожи под ухом, и у Чимина перехватило дыхание. — И эти чёртовы ключицы… — Юнги оттянул ворот свитшота вниз, и Чимин, повинуясь беззвучной просьбе, инстинктивно откинул голову, обнажая шею. Его дыхание участилось, а сердце замерло на миг, — ты хоть представляешь, что они со мной делают каждый раз?       Чимин сглотнул, с ужасом ощущая, как совсем не к месту отзывается его тело на все эти казалось бы нехитрые манипуляции. Он собрался было отстраниться, произнести что-то резкое, но в этот момент руки Юнги — ловкие, быстрые, не оставляющие ни шанса на сопротивление, — в одно мгновение стянули с него мешающую кофту.       — Хён, ты что делаешь?! — ахнул Чимин, вновь пытаясь вывернуться, чтобы натянуть одежду обратно. Но его снова мягко, но безоговорочно притянули к себе, прижав спиной к груди.       — Я не закончил, — прозвучало прямо над ухом, и этот низкий, почти властный голос Юнги, отозвался глухим эхом где-то в самом центре грудной клетки Чимина.       Новая волна жара накрыла его с головой от этого тона, от всей этой безумной ситуации, от сильных рук, крепко держащих его за бока, и от осознания, где они находятся. Зеркальная стена напротив казалась теперь огромным, беспощадным глазом.       — Мы… мы всё ещё в зале, — прошептал Чимин, почти не в силах оторвать взгляд от потемневших глаз Юнги в отражении. — Дверь…       — Дверь заперта, — медленно, растягивая слова, проговорил Юнги, а его пальцы принялись вырисовывать круги на обнажённой коже Чимина. — Камеры отключены. А наш драгоценный лидер проследит, чтобы сюда никто не совался… пару часиков.       — П-пару часиков? — просипел Чимин и его лицо мгновенно залилось краской. И тут же до него дошла вторая часть фразы. Он замер. — Стоп! Лидер-хён… он знает, что мы тут, и… чем мы тут занимаемся?       — Не бери в голову, просто ответная услуга, — отмахнулся Юнги, на секунду прикрыв глаза и глубоко, с наслаждением вдохнув запах его волос. — Всё, что тебе сейчас нужно, солнце моё, это просто смотреть.       И он снова поймал его взгляд в зеркале, подняв руку. Палец снова коснулся ключиц, задержался на секунду, а затем медленно поплыл вниз к солнечному сплетению, к рёбрам. Он едва коснулся соска, не давая ни секунды на передышку, и перешёл ко второму. Чимин задышал чаще и глубже. Это уже совсем не походило на невинную демонстрацию красоты, ведь каждое движение пальца, каждый пристальный взгляд в зеркале разжигал внутри огонь, который становился слишком жарким, слишком настойчивым.       Пока Чимин пытался совладать с дыханием и бешеным стуком сердца, пальцы Юнги повторили свой путь, заставив его выгнуться от острого, почти болезненного удовольствия. А потом они двинулись ниже. С каким-то почти священным трепетом Юнги обвёл контур каждой буквы «nevermind», а затем опустился к упругому животу. Его прикосновения были лёгкими, рисующими на коже невидимые, одному ему понятные знаки. А Чимина захлёстывало с двойной силой. И от самих прикосновений, которые горели на нём раскалёнными углями, и от того, что он видел их двоих в зеркале, видел своё собственное отражение, залитое румянцем и желанием. Он, чëрт возьми, видел то, как сам же сходит от всего происходящего с ума.       Когда пальцы неумолимо поползли к линии пояса, Чимин инстинктивно напрягся: если Юнги спустится ниже… если коснётся его там… он просто не выдержит.       — Думаю, скульптуру твоего тела можно было бы выставлять в музее с подписью «Совершенство», — вновь прозвучал над ухом низкий, густой от желания голос, обрывая поток мыслей Чимина. — Но тогда, боюсь, мне пришлось бы купить этот музей целиком. Чтобы никто не смел любоваться моим совершенством.       Слова обожгли Чимина сильнее любого прикосновения. «Совершенство…» — пронеслось в голове с безумной, щекочущей слабостью. Это была не просто лесть. Это была одержимость, граничащая с безумием. И осознание того, что это он, Пак Чимин, является её причиной и объектом, разрушило в нём последние барьеры. В зеркале он увидел, как его собственные глаза, до этого смущённые и растерянные, вспыхнули тёмным, неподдельным огнём, а губы непроизвольно приоткрылись в коротком, прерывистом выдохе. Всё его существо, до этого пассивно принимавшее ласки, вдруг заявило о своей жажде.       Чимин сглотнул, и его бёдра сами, будто помимо воли, двинулись назад, в бессознательной, жадной попытке найти хоть какое-то облегчение. И наткнулись на твёрдый, внушительный бугорок в штанах Юнги.       — Ох, чёрт… — сдавлено вырвалось у Чимина, и он судорожно вцепился в ткань за своей спиной, притягивая Юнги ещё ближе, для максимального контакта.       — Очередное доказательство твоего совершенства, любовь моя, — хрипло прошептал Юнги ему в ухо, слегка двинув бёдрами.       Отвлёкшись на этот интимный контакт, Чимин на мгновение прикрыл глаза, но когда снова поднял их к зеркалу, у него перехватило дыхание. Картина, открывшаяся ему, была невероятно откровенной и захватывающей.       Он видел себя, обнажённого по пояс, с разгорячённой кожей, запрокинутой головой и полуприкрытыми глазами. И за своей спиной Юнги, чьи глаза были чёрными от желания, а руки буквально управляли его телом с такой уверенностью, с таким знанием, что от одного этого вида у Чимина кружилась голова. В отражении зеркала они выглядели как единое, дышащее обоюдным желанием, целое. И это было так красиво, так порочно, но так бесконечно правильно, что все мысли о возможной опасности, о месте, где они находились, просто испарились из головы Чимина.       — Хочу, чтобы ты увидел себя моими глазами. — Снова заговорил Юнги. — Увидел то, что вижу я. Увидел себя в момент наивысшего блаженства, — его слова, этот горячий шёпот прямо в ухо, растекались по телу Чимина густым, сладким ядом. Мурашки бежали за мурашками, но отвести взгляд от зеркала он уже не мог. Его воля растворилась в этом тёмном, полном обожания взгляде, который искусно поймал его в свой плен.       В отражении Чимин видел, как ловкие пальцы Юнги подцепляют край его тренировочных штанов вместе с тонкой резинкой боксёров. Движение было намеренно медленным, мучительно растянутым. Ткань скользила по бёдрам, и каждый сантиметр обнажающейся кожи был отдельным видом сладостной пытки. Чимин замер, затаив дыхание, наблюдая, как его собственное отражение постепенно теряет последние слои защиты, обнажаясь не только физически, но и эмоционально. Становясь уязвимым, открытым, и жаждущим.       Юнги не торопился, снимая одежду до самого низа, позволяя ей упасть к ногам Чимина бесформенной грудой. В зеркале теперь отчётливо было видно не только его собственное возбуждение, но и выражение его лица, в котором смешались стыд, предвкушение, жгучая страсть и бездонное доверие к человеку за его спиной. Воздух в зале, всегда пахнущий потом и полировкой для пола, казался теперь густым, сладким и наэлектризованным от полыхающих между ними искр.       Чимин, не отрываясь, смотрел в зеркало, и его взгляд цеплялся за каждую деталь: за подрагивающий от пульсации и дикого предвкушения член, за поджатый от внутреннего напряжения живот, за то, как тёмный, тяжёлый взгляд Юнги скользит по его коже, словно физическая ласка. Он умирал от этого желания, сжигающего изнутри. Желания, которое отражалось в зеркале и слышалось в каждом его вздохе.       Как только с одеждой было покончено, ладони Юнги опустились на острые тазобедренные косточки. Так чертовски близко к главной цели и так невыносимо далеко от неё. Чимин видел, как его пальцы слегка подрагивают, и одновременно с этим ощущал их дрожь на себе. Он невольно сглотнул и затаил дыхание, наблюдая, как эти руки приходят в движение.       Плавно, будто у них было всё время мира, ладони поползли вниз по покрытой мурашками коже. И вдруг резко, без предупреждения, сжали его член у основания. Глухой, максимально пошлый стон сорвался с губ Чимина, прозвучав неприлично громко в идеальной тишине тренировочного зала. А в голове пронеслась абсурдная, смущающая параллель: будто ему снова пятнадцать, и он тайком от родителей смотрит порно на минимальной громкости, но актёры там стонут всё равно слишком громко, на экране всё слишком откровенно и развратно, а внизу настоящий, всепоглощающий пожар.       Только вот ему было далеко не пятнадцать. И порно он сейчас не смотрел — он в нём участвовал. И это его стоны наверняка слышал каждый человек в стенах этого здания. Стыд вспыхнул яркой краской на его щеках, но тело, преданное Юнги, лишь сильнее выгнулось навстречу его ладоням.       Голова сама собой запрокинулась на твёрдое плечо Юнги в поисках опоры. Но сильные пальцы тут же мягко, но настойчиво вернули её в прежнее положение, а всё его тело буквально окутал низкий, хриплый шёпот, с привкусом пьянящей, сладостной опасности и обещания:       — Продолжай смотреть, малыш. Не отводи глаз.       — Твою ж… — вырвалось у Чимина низким стоном. Он уже не мог сдерживать ни звуки, вырывающиеся из горла, ни дрожь в коленях. Голова была ватной, в висках стучало, а ноги словно наливались свинцом, отказываясь держать тело. И всё же непреодолимое, животное желание, чтобы Юнги продолжал, было сильнее слабости. Собрав остатки воли, он с трудом заставил мышцы шеи напрячься, вернув голову в прежнее положение, и снова уставился в зеркало.       Его отражение казалось ему чужим: широко распахнутые глаза, полуоткрытый рот, по которому пробегала мелкая дрожь при каждом движении руки Юнги. Он был полностью на виду. Не только телом. Каждый его вздох, каждый судорожный трепет и каждая смена эмоций на лице были сейчас как на ладони. Но в этом была не только лишь жгучая неловкость, но и внезапная, пьянящая свобода быть увиденным таким. Быть принятым… таким.       Чимин много раз видел, как широкие, знакомые до каждой прожилки ладони Юнги скользят по его телу. В этом не было ничего нового. Но разница между тем, чтобы просто чувствовать это, опустив глаза вниз, и тем, чтобы видеть это как на экране телевизора, была колоссальной.       Он не мог оторвать взгляд от зеркала. От того, как его собственное тело, знакомое и вдруг такое чужое, откликалось на каждое движение. Как эти длинные, уверенные и чертовски сексуальные пальцы обхватывали его член, двигаясь с отточенным, знающим ритмом. Как большой палец лениво, почти небрежно обводил чувствительную головку, размазывая по ней каплю влаги, блестящую под светом ламп. И зрелище это было настолько откровенным, настолько развратным и в то же время невероятно красивым, что Чимин буквально терял связь с реальностью.       — Ох, что ты… — выдохнул он сдавленно, когда почувствовал, как к ложбинке между его ягодиц прижалось что-то твёрдое, горячее и пульсирующее. Он настолько увлёкся созерцанием, что не сразу осознал отсутствие руки у себя на животе и тихое шуршание за спиной. И от этой внезапной, максимально интимной близости всё внутри Чимина ёкнуло и сжалось в предвкушении. Воздух перехватило в горле. Он видел в зеркале, как его собственные глаза расширяются ещё сильнее, как радужка почти полностью скрывается за зрачком, и как его спина непроизвольно выгибается, инстинктивно подставляясь ещё больше.       И от этого, кажется, на долю секунды самообладание потерял и сам Юнги. Потому что как только Чимин двинулся ему навстречу, пальцы на его члене сжались сильнее, почти до боли, а свободная рука тут же впилась в бедро, судорожно зафиксировав его на месте. Глухой, сдавленный выдох сорвался с губ Юнги, и он прикрыл глаза, будто пытаясь взять себя в руки.       — Ты… — пробормотал Чимин, отрывая взгляд от зеркала. Он выпустил из пальцев чужую штанину и поднял руку, коснувшись затылка Юнги, — тоже должен соблюдать правила, хён. Смотри на меня.       Липкий, обжигающий стыд накатил волной от осознания собственной наглости. Но Чимин проигнорировал его, мягко, но уверенно приподнимая голову Юнги, чтобы найти его губы в коротком, влажном поцелуе. Не ради страсти. А просто в попытке вернуть того из бездны чистейшего ощущения, куда тот уже кажется начал погружаться с головой. В этой густой, наэлектризованной тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, поцелуй казался чем-то лишним, почти нелепым на фоне их первобытной, инстинктивной близости. Но он был необходим.       — Да ты коварен, любовь моя… — прохрипел Юнги, и его тёмный, дикий взгляд, поймал взгляд Чимина напрямую, а не через зеркало. На губах его заиграла хищная ухмылка, и он выпрямился, снова возвращая голову Чимина в исходное положение. Лицом к зеркалу.       И не дав ему даже опомниться, Юнги резко толкнулся бёдрами вперёд. Но член его скользнул не внутрь, а между сжатых ягодиц, горячо проезжаясь по нежной коже. В тот же миг и рука на члене Чимина снова пришла в движение, вовлекая их обоих в единый, безжалостный ритм.       Чимин снова громко простонал, прикованный взглядом к отражению. Зеркало показывало ему всё: и как Юнги закусывает нижнюю губу, и его сосредоточенный, жаркий взгляд, прикованный к месту, где их тела были максимально соединены; как с каждым толчком напрягались и вздрагивали мышцы его собственного живота; как его собственные пальцы, судорожно цепляясь за ткань штанов Юнги, дёргали её на себя в беспорядочном ритме.       И это зрелище, его собственная безоговорочная покорность, абсолютная власть Юнги над ситуацией, пьянило Чимина крепче любого вина. Он тонул в этом отражении, и каждое новое движение лишь глубже погружал его в этот экстаз.       В итоге тело Чимина, уже измотанное долгой тренировкой, ещё и изголодавшееся по близости за все эти недели разлук и безумного графика, не выдержало долгой пытки. Оно сдалось стремительно и безоговорочно. Чимин почувствовал, как все мышцы сводит судорогой накатывающего оргазма, увидел, как поджимается его живот в зеркале, и как дрогнул в ладони хёна его член.       Юнги, уловив эту последнюю, роковую секунду до падения, тут же обхватил его голову рукой, прижимая к своему виску, чтобы Чимин не смог отвести взгляд от зеркала. Потому что он знал Чимина слишком хорошо, возможно, даже лучше, чем тот знал себя сам. Знал каждое его движение, каждый вздох, малейшую эмоцию на его лице, и каждый предвестник кульминации.       И в этот самый миг, под плавное скольжение члена Юнги между ягодиц и короткие, уверенные движения ладони спереди, Чимина окончательно накрыло. Долгий, протяжный стон сорвался с его губ. Цепляясь за сознание из последних сил, он буквально заставил себя держать глаза открытыми.       Он должен был видеть.       Видеть, как его собственное отражение растворяется в волне блаженства, как пальцы на ногах судорожно поджимаются, а руки, до конца отчаянно цеплявшиеся за ткань штанов Юнги, теперь бессильно разжимаются и падают вдоль тела. Видеть, как грудь лихорадочно вздымается, пытаясь втянуть воздух в изголодавшиеся лёгкие, а по зеркалу стекают полупрозрачные белые капли. Как дыхание Юнги становится всё тяжелее и прерывистее, пока его ладонь продолжает выжимать из Чимина последние соки.       Это была не просто разрядка. Это был финальный, ослепительный аккорд в симфонии, где Чимин был и инструментом, и музыкантом, и слушателем одновременно.       — Я держу тебя… — выдохнул Юнги в тот самый момент, когда Чимин почувствовал, как слабеют колени. Казалось, будто земля уходит из-под ног, но крепкие руки тут же обхватили его за талию, приняв на себя всю тяжесть обмякшего тела. — Ещё чуть-чуть, я сейчас… тоже…       Рваный, сдавленный голос Юнги обжигал ухо. Его движения, прежде чёткие и размеренные, теперь стали обрывистыми и неровными. Он тоже еже был на грани, и это отдавалось в каждом прерывистом толчке и в напряжении каждого мускула его тела, вплотную прижатого к Чимину.       Сам Чимин, всё ещё дрожащий от отголосков оргазма и хватающий ртом воздух, держался из последних сил. Лишь железной волей заставлял он себя не закрывать глаза. Он смотрел в зеркало и видел, как по лицу Юнги пробегает предоргазменная судорога, как закатываются его глаза, как руки, сжимающие Чимина в объятиях, напрягаются так, что под кожей выступают вены.       Чимин увидел, как всё тело Юнги наконец вздрагивает в финальном, сокрушительном спазме, и одновременно с тем почувствовал липкую, горячую влагу у себя на пояснице. В зеркале же, на лице Юнги, вмиг отразилось выражение безграничного блаженства, смешанного с предельной уязвимостью.       Тишина в зале, нарушаемая теперь только их тяжёлым, постепенно выравнивающимся дыханием, казалась мягкой и обволакивающей. Чимин чувствовал, как бешеный стук сердца в висках медленно утихает, превращаясь в ровную, спокойную пульсацию. Сознание, унесённое вихрем ощущений, нехотя возвращалось в обмякшее тело, такое невероятно податливое в крепких руках, что всё ещё держали его. Липкая прохлада на коже напоминала ему о только что отшумевшей буре, но внутри разливалось глубокое, мягкое спокойствие.       Юнги первым нарушил тишину, его губы коснулись виска, а тёплый выдох утонул во влажных волосах:       — Видел?       Чимин не смог ответить словами. Он лишь слабо кивнул, потираясь щекой о плечо Юнги. Да, он видел. Видел не просто своё тело в зеркале. Он видел себя через призму обожания, вожделения и безоговорочной любви. Он видел то, ради чего, возможно, всё это и затевалось, видел не просто секс, а доказательство. Доказательство его собственной красоты, сексуальности и какой-то отчаянной, безусловной необходимости, отражавшееся в тёмных глазах человека, который знал его лучше всех. И это зрелище было более откровенным, чем любая нагота, и более исцеляющим, чем любые слова.       Не произнеся больше ни слова, Юнги бережно развернул его, и Чимин, наконец, смог увидеть его лицо не в зеркальном отражении, а вживую. Увидеть те же самые эмоции, которые он наблюдал секунду назад, но теперь они были ближе, были настоящими, обращёнными прямо к нему. Он поднял ещё слегка дрожащую руку и провёл пальцами по влажной от пота щеке Юнги, по его губам, которые тут же приоткрылись в ленивой, блаженной улыбке.       — Совершенство, — повторил Чимин тихо. Это слово больше не жгло его ложью или преувеличением. В эту секунду, в этой тишине, оно звучало как простая, неопровержимая правда. Правда о нём, о Юнги и об этом моменте. Об их сцепленных пальцах, о синхронном биении сердец, обо всей этой безумной, рискованной и такой прекрасной вселенной, которую они только что сотворили вдвоём в этом пустом зале.       Юнги ответил ему мягкой, тёплой улыбкой и притянул к себе, буквально закутывая Чимина в свои объятия. Короткий поцелуй коснулся его лба, затем кончика носа, и наконец их губы встретились в долгом, глубоком, но удивительно нежном поцелуе.       — Хён? — тихо, почти робко пробормотал Чимин, когда поцелуй естественным образом сошёл на нет.       — Мм?       — Что на тебя так… внезапно нашло? — спросил Чимин, всё ещё не до конца понимая этот порыв.       — А что, не понравилось? — в голосе Юнги зазвучала лёгкая, игривая ухмылка.       — Дурак, — фыркнул Чимин, стыдливо зарываясь лицом в тёплую кожу у основания шеи Юнги. Потому что правда была в том, что он был бы не прочь повторить. И, возможно даже в следующий раз… пойти дальше. Дойти до самого конца.       Перед его внутренним взором внезапно предстала картина, как он, вновь полностью обнажённый, стоит перед зеркалом, а Юнги, на этот раз тоже без единой преграды в виде одежды, медленно, невыносимо медленно, входит в него сзади, и их взгляды встречаются в отражении, и…       Волна жгучего стыда и ещё более жгучего предвкушения прокатилась по всему его телу, заставляя кожу покрыться мурашками. Он не смог сдержать короткий, сдавленный стон, больше похожий на жалобный писк.       — Чимин-а? — послышался сверху подозрительный, полный скрытого любопытства голос. Но Чимин лишь отрицательно мотнул головой, уткнувшись носом ему в грудь. Он совершенно точно не был намерен обсуждать свои внезапно посетившие голову пошлые фантазии. По крайней мере, не сейчас. И, к его удивлению, Юнги не стал настаивать, лишь понимающе хмыкнул в ответ.       Наконец, постояв так ещё немного, Юнги мягко отстранился. Отошёл к зеркалу и подобрал валявшуюся там бутылку с водой и чьё-то забытое полотенце.       Сначала он бережно вытер Чимина, с той же сосредоточенностью, с какой до этого сводил его с ума. Затем помог ему натянуть обратно скомканные штаны и помятый свитшот. И только потом занялся собой и зеркалом, с методичностью, граничащей с маниакальностью, стирая все видимые следы их развратного преступления.       — Пойдём, — сказал Юнги, закончив свои манипуляции, и протянул ему руку. — Поедем домой. Я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое.       Чимин взял протянутую ладонь, и их пальцы, будто сами собой, сплелись в знакомый, надёжный замок. Он позволил себе последний, мимолётный взгляд на зеркальную стену. В ней отражались лишь они двое: уставшие, чуть растрёпанные, но связанные многим больше, чем просто сцепленными руками.       — Пойдём, — тихо согласился Чимин, позволяя Юнги повести себя за собой.       Они вышли, оставив за спиной пустой зал, наполненный лишь тихим эхом пережитой бури, и огромное зеркало, которое навсегда сохранило отражение их совершенства.