Ignis Aeternus

      — Мой Лорд! Мой великий, мудрый и справедливый Лорд! Я прошу вас взглянуть на ситуацию шире! В восьмом вагоне не было ни одной грязнокровки или вонючего магла! Почти все находящиеся там волшебники — чистокровные либо полукровки, причём натуральные, а не искусственные! И это страшное массовое убийство есть прямой выпад в нашу с вами сторону! Я уверена, что карательная операция была бы очень кстати! Эгмонт прекрасно бы с ней справился!       От надсадного, надрывного до зубной боли визга Беллатрисы, которая в очередной приперлась на общее собрание поистерить о том, какие маглы и грязнокровки твари и протолкнуть своего сыночка по карьерной лестнице вверх, я заскучал. Скоро ведь и до меня дойдёт, непременно дойдёт…       Как же мне охуительно везёт, мать моя родная сестра этой чокнутой шлюхи.       Яксли грохнули, вместе с ним прикончили нового зама Сметвика, плюс заместителя Родольфуса и вдобавок ещё нескольких «верных и преданных слуг нашего режима». А это значит, что хрен мне в глотку, а не отпуск, работать наверняка придется с этим уродом Эгмонтом, который обо всех моих шагах будет докладывать наверх, а независимое расследование касательно родителей Гермионы…       Ну нет, вот здесь хрен в глотку уже вам всем. И тебе, тетушка, и тебе, кузен, и вам, мой лорд. Я буду заниматься им параллельно. Трупы в восьмом вагоне в первую очередь касаются вас и вашего государства, а я уже дал слово. Дал и сдержу его.       — Также я бы хотела знать, почему предатель режима Яксли оказался в одном вагоне с верными и преданными слугами нашего режима, — пузырила ядом из своих серых, сухих, дрожащих губ Беллатриса. — На мой взгляд, стоит провести жёсткую проверку и строго наказать…       — Хватит, Белла. С меня достаточно, — глухо прозвенел замогильным голосом Реддл. — Я сделал тебя своей второй советницей не ради того, чтобы ты, выступая на собраниях, гадила мне в мозг своими бесполезными истериками, основанными на личной неприязни и стремлением продвинуть своего отпрыска во власть дальше. Сядь на место.       Эгмонт, до последнего восседавший в своем кресле важный, как дворовой индюк, которого уже откормили, но еще не забрали на убой, услышал последние слова Тёмного Лорда, и вся его самодовольная торжественность моментально испарилась. Теперь он напоминал школьника, которому перед всем классом надавали по шее и запретили плакать.       Я ядовито улыбнулся углом рта, постоянно держа в поле зрения наш круглый стол. Вот они, сильные мира сего.       Черноволосый здоровяк Руквуд закатил свои жуткие, неживые, стеклянные глаза, от чего его смуглое, прокаленное оспяными пятнами лицо окончательно потемнело. Он никогда не улыбается и никогда не смеется. Так и ходит угрюмый и злой, будто его запор терзает. Правду сказала мама — можно вытащить невыразимца из отдела Тайн, но отдел Тайн из невыразимца не вытащить никому.       Длинноволосый страхолюд Долохов наморщил свое хищное, кривое лицо, от чего оно стало еще неприятнее, наклонился к Руквуду, что-то пробормотал ему на ухо. Огромный, плотоядный авгурей, жрущий исключительно человеческую падаль. Проблема в том, что у Долохова под эту категорию легко может подойти половина всего Лондона.       Ему очень хотелось курить, еще больше хотелось выпить. Я тебя понимаю, Антонин. Но тут у нас лишь кофе не первого качества, которое таскают две развязные секретарши без возраста. Тёмный Лорд не одобряет вредных привычек среди своих подчинённых. Он сам никогда не пил и не курил, и вот каких прекрасных результатов добился — дотянул до семидесяти семи в состоянии живого трупа.       Отношения между Руквудом и Долоховым достойны отдельного упоминания. Они дружат уже лет двадцать, и всё это время друг друга ненавидят. Оба учились на одном курсе Слизерина, одновременно стали Пожирателями, оба в свое время женились на родных сестрах и породнились, у обоих по взрослому сыну, которые возглавляют личную охрану нашего Безносого Бога. В новом государстве Руквуд оттяпал себе место Министра иностранных дел, а Долохов — Министра внутренних дел (и, по совместительству, начальника Эгмонта). Оба преданны Лысому Людобою до недержания и в высшей степени безжалостны. Оба держатся друг за друга, потому как знают: если в бездну упадёт один, второй улетит следом.       И оба друг другу глотки перегрызут, дай только шанс. Тайно, исподтишка, за глаза. Причина этой ненависти проста и прозаична — Антонин и Августус слишком похожи друг на друга: умные, злобные и кровоядные твари.       Короче говоря, Руквуд и Долохов — это мы с Ноттом из параллельной вселенной. Потому что мы с Тео пока что стоим друг за друга горой. Но чем черт не шутит, может быть нынешнее происшествие, которое газетные мудаки уже успели окрестить «резнёй на Кингс-Кроссе», все изменит…       Лысый, белый, словно сделанный из замерзшего маргарина бугай Роули, наш бесстрашный герой войны что-то неразборчиво пробормотал. Он в целом не может похвастаться разговорчивостью, да и слава Мерлину. Что умного может рассказать изувер, который кайфует от военно-полевых судов над вражескими солдатами сильнее, чем от полового акта? Вот и я не знаю.       Раскабаневший, косный Родольфус внимательно слушал свою жену и изредка кивал своей башкой, похожей на перевернутую кастрюлю. Да уж, дядя Дольф, потрепала тебя жизнь. Брат сдох, племянника укокошил я. Но разве этот жировик будет про них вспоминать? У него есть куда более важные дела, которые связаны с содержимым правительственной казны.       Огромный, ядовитый червь толщиной с племенного борова с темно-кровавыми, почти черными волосами. Мы почти не общаемся с дядькой, и я этому рад. Когда я вижу его, меня захлёстывает волна неприязни и отвращения.       Далее справа налево идут благостный, пугающе безразличный Трэверс с седеющими висками, для которого разница между водой и человеческой кровью заканчивается на цвете этих жизненно необходимых человеку жидкостей. Рядом — щеголеватый, ласково-ехидный садист Пиритс в белых лайковых перчатках, которые он обожает демонстративно пачкать кровью. Чуть поодаль чернеет рожа Уолдена Макнейра, жуткая, как вся жизнь моя. Братья Мальсиберы, старший и младший, одинаковые душегубы с одинаковым ожирением третьей степени, лысый, человекоподобный, очкастый червяк Селвин, брат и сестра Кэрроу, оба уродливые и тупые настолько, что тролли на их фоне гении и супермодели, Джагсон-младший с ожогом на половину рожи, еще двое братьев Эйвери, Аро и Феликс (убитый Гай был их кузеном). И конечно же, мой отец, сидящий олеворучь от Реддла.       Сидит, весь из себя статный, загадочный, в черном одеянии, с лавиной белых волос на плечах, слушает, а лицо такое, что дай ему волю и отними всю эту толпу свидетелей — он бы от Беллатрисы и кучки пепла не оставил. В отношении этой психованной мрази наши с отцом мнения абсолютно одинаковы. Да и не только в ее отношении. Он всех этих ретардов ненавидит еще сильнее меня.       Наши глаза случайно встретились. Ртуть перемешалась с дымным кварцем. Тотчас же в моем мозгу зазвучал голос отца. Я еле успел выставить окклюменационный барьер, чтобы никто вдруг не прочел наш тайный диалог.       — Устал, сын?       — А по мне это так заметно?       — Потерпи еще немного. Скоро это закончится. Я понимаю…       — Нихера ты не понимаешь. Коли бы понимал, так не пожертвовал бы здоровьем матери и моей психикой ради собственного честолюбия.       — Что ты собираешься делать теперь?       — Придти домой, страшно напиться, выкурить всю пачку сигарет, так, чтобы проблеваться захотелось, обязательно разругаться с Асторией и завалиться спать.       — Я говорю про расследование.       — И я тоже.       — Драко, не дури. Это дело поднимет всех нас.       — На смех уж точно. Толпу чистокровных волшебников перестреляли из обычного магловского огнестрельного оружия. Вообразить смешно.       — Что? Ты это точно знаешь?       — У меня с собой заключение экспертов. Как только милорд даст мне слово…       — Драко, тебе есть что ответить на сказанное твоей тётей? — просипел Волан-де-Морт. Я поднялся. Беллатриса жрала меня своими пустынно-черными, безумными глазами в окаеме темных мешков. Наверняка чем-то уже подкалывается, шваль этакая.       — На слова Беллатрисы мне ответить нечего, поскольку я привык оперировать объективными фактами, а не субъективными, досужими домыслами о собственной персоне, — отрапортовал я. Беллатриса затряслась, Волан-де-Морт слегка улыбнулся. Значит, мой ответ ему понравился. За столом также прокатился одобряющий шепоток.       Хорошо. Начало положено удачно. Можно играть без опаски.       — Я так понимаю, тебе уже есть, что сказать, Драко, — сказал Реддл. — Это меня радует. Какие-то версии?       — О версиях судить пока рано, — произнес я. — Но некоторой информацией мы уже располагаем. Все сорок человек были расстреляны из магловских пистолетов-пулеметов, причём очень мощных и компактных, чтобы их можно было незаметно пронести в вагон и спрятать, а в том, что оружие находилось в вагоне еще до того, как в него вошли убийцы, я уверен. Калибр девять на девятнадцать, Парабеллум. Убийц было минимум двое, работали четко и слаженно — каждый отрабатывал свою сторону вагона. Блокированные пассажиры не успели достать палочки по причине паники и давки. К тому же я не исключаю того, что убийцами был применен волшебный артефакт, замедляющий время…       — Минуту, Драко, — вязко и тяжело пробасил Родольфус. — Мне не очень понятны твои слова…       Прости, дядя, на свином языке не разговариваю, на парселтанге тоже, я не Поттер.       — Ты говоришь, что убийцы использовали магловское огнестрельное оружие. Как же они в таком случае могли применить магический артефакт?       — Я уже думал об этом, Родольфус, — спокойно ответил я. — И пришел к выводу, что один из убийц вероятнее всего является маглорожденным волшебником, который воевал на фронтах Третьей Мировой, то есть, он знает о принципе действия как артефактов, так и огнестрельного оружия. Я уже послал соответствующие запросы, но придется подождать.       — А меня интересует вот что, Драко, — насмешливо заговорила Беллатриса, поднявшись. — Как так получилось, что по твоим же словам убийцами сорока волшебников стали маглы и грязнокровки, то есть, именно те, кого ты так…       — Дорогая Беллатриса, я понимаю, что ты всё еще скорбишь по тем временам, когда мы с тобой были равноценными советниками милорда, но попробуй понять еще раз: Драко защищал не грязнокровок, а наш режим, потому что ООН, получивший кляузу на предмет того, с каким рвением Озул выполняет возложенную на него работу, вот-вот начал бы заваливать нас нотами протеста, не прими мой сын необходимые и решительные меры, — прогремел мой отец, тоже поднимаясь с места и бросив беглый взгляд на Реддла.       Безносый Бог медленно кивнул, это означало, что отец может продолжать. Беллатриса пожелтела, становясь похожей на мумию, которую распеленали.       — Я уже сотни раз говорил, что не позволю тебе бросаться беспочвенными подозрениями в моего сына! — отец возвышался над моей дражайшей тётушкой минимум на голову с четвертью. В роскошной чёрной мантии Первого советника с платиновыми вставками он выглядел очень внушительно, особенно на фоне этой облезлой, седеющей крысы в чёрном платье и золоте. — Если бы он не остановил вредительские действия твоего племянника, наш режим бы столкнулся с серьёзными проблемами! Или ты бы предпочла, чтобы нас осаждали послы мира с ненужными вопросами, пока мы строим наше государство?       Как бы я не ругал отца, как бы критично не относился к его персоне, но насколько же сильно и своевременно порой он меня поддерживает. В такие моменты где-то внутри моего организма словно начинает вяло трепетать какая-то тёплая, вязкая амёба. Может быть, это моя сыновья благодарность?       — Люциус, я кажется, не просила тебя отвечать за твоего сына! — провизжала Беллатриса сквозь пожелтевшие, несвежие зубы. — Я хочу послушать его ответ!       — А я не считаю нужным отвечать на твой бред, Беллатриса, — беззаботно бросил я. — Я всего лишь предоставил первые имеющиеся наработки по сегодняшнему происшествию, только и всего. И твоё мнение меня совершенно не волнует. Эй, Эгмонт! — обратился я к застывшему между Селвином и одним из Эйвери кузену. — Тебе есть что сказать по этому преступлению? Или предпочтешь уже проверенную тактику?       Эгги встал, зло сверля мое лицо взглядом. Дурак набитый. Забыл, что я в его глаза могу смотреться хоть в течение полного лунного цикла, а вот он в мои и десяти минут не проглядит.       — Мне… Мне пока нечего добавить, — пробормотал Эгмонт. — Я узнал об этом деле буквально несколько часов назад. Но мои люди готовы незамедлительно включиться в работу, милорд.       На последних словах он поклонился. Бездарный раболепный хер. Весь в папашу и мамашу. Мой отец хотя бы не до конца чувство собственного достоинства утратил, ей-богу.       — Ну что же, подведем предварительные итоги, — медленно растягивая слова, сказал Реддл. — Тебе, Драко, я выражаю благодарность за оперативность. С этого момента ты занимаешься только этим делом, понял? Остальные дела передай моей гвардии. Они розыскной работе обучены. Эгмонт, тебе также придется взять на себя часть дел Серпентария. Помимо этого с сегодняшнего тайная полиция Новой Магической Британии переходит под начальство Серпентария и при необходимости…       Сколько бы не было мне приятно лицезреть моментально скисшие рожи Лестрейнджей, в мыслях я молился Салазару, чтоб такой необходимости не возникло. Мне только штатного стукача для полной радости под боком не хватает.       — И учти, Драко, что это вопиющее преступление с налетом самой явной политической провокации, должно быть раскрыто как можно скорее, — просвистел Реддл. — Временных рамок я тебе ставить не буду, но помни, что моё терпение ограничено. Если будет нужна какая-то помощь, сразу же обращайся либо напрямую ко мне, либо к Люциусу. Завтра я подготовлю указ о повышении финансирования Серпентария. Что касается тебя, Эгмонт, то прошу тебя учесть — отныне на тебе лежит большая ответственность. Твоей службой я также доволен, но теперь помощь Серпентарию в расследовании убийства в поезде для твоего ведомства более приоритетна. И если с твоей стороны начнутся какие-то поползновения…       Пауза после этих слов была красноречивей и страшнее любой угрозы. Это понимал каждый присутствующий здесь. Эгмонт мучительно сглотнул, его лицо и шея стали бледно-желтыми.       — У вас нет причин для волнения, милорд, — вставил я. — Мы справимся. Нам не в первый раз делать одно общее дело. Разрешите лишь один вопрос.       Пожиратели уставились на меня так пристально, словно из меня вот-вот должно было материализоваться что-то сверхважное и интересное для каждого из них. Реддл прикрыл кровавые сливы своих глаз скользкими, слезящимися веками и кивнул.       — Спрашивай, Драко.       — Семья Яксли нам больше не нужна? Я могу пустить их в расход?       Беллатриса дернула углом рта, тараща свои рыбьи, неживые глаза. Руквуд что-то пожевал своими высушенными губами, краешком перемигнулся с Долоховым. Эгмонт сощурился, стянул всё свое узкое, жестокое лицо в напряженную гримасу. Родольфус шумно поскреб своей пятерней в затылке, словно пытался вычесать из своих сальных патлов хотя бы намек на умную мысль. Отец молча смотрел на меня не то с удивлением, не то с горделивой заинтересованностью. Ну еще бы, в кои-то веки единственный сын заговорил как профессиональный изверг.       — Ты очень к месту задал этот вопрос, мой мальчик, — с леденящей душу ласковостью заговорил Безносый Бог. — Да, семья Яксли нам больше не нужна. Избавься от них. И дело о заговоре закрывай. Жаль, что до закономерного финиша оно не дошло, но в этом твоей вины нет, — Беллатриса хотела возразить, но Реддл моментально заставил ее заткнуться, бросив на нее молниеносный взгляд. — Как считаешь, нам стоит провести показательную казнь?       — Думаю, лучше поручить это дело моим ребятам, — усмехнулся я. — Стоит ли так церемониться с семейкой предателя? К тому же показательная казнь может наградить этих тварей ореолом мученичества. Оно нам надо?       Разумеется, это было веселье на грани с исступлением, но лучше уж так, чем показать всему этому сборищу выродков, как страшно я устал, как мне невыносимо плохо и как сильно я хочу спать. А ещё выпить и покурить. Лишь бы не видеть перед глазами омерзительные рыла этих власть имущих выродков, которые окончательно законсервировались в токсично-сладостном чувстве собственной важности и верны старой французской поговорке «après nous le deluge».       Эх вы, макромутанты чистокровные! С чего вы вообще взяли, что вы бессмертны?       Зал, в котором мы проводили это чёртово заседание, был огромным, прямоугольным, шикарно обставленным, с низким, черным потолком, и огромными люстрами, чадящими под этим потолком своим морозным, искусственным светом. Глядя в этот потолок, я чувствовал себя так, словно меня заперли в огромном саркофаге, в который зачем-то провели свет. И вот сижу я в этом гробу, лицезрею сборище запертых в нем же злобных, разумных инферналов и не понимаю — человек я еще или уже нет? Может быть, я теперь тоже разумный инфернал?       Мне сразу вспоминаются два выражения: банка с пауками и ведро с крабами. Так вот наш коллектив, по сути своей, это комбо из двух этих выражений. Кадавр, взявший от этих феноменов худшее. Жрать друг друга и никого не выпускать.              Склеп великих грешников. Сборище нежити. Шабаш живых мертвецов. Банка с пауками. Ведро с крабами. Безумная, кровавая стая с достигшим апофеоза стадным инстинктом. Замкнутая на себе монстриада сильных мира сего, бесконечно пульсирующая собственной злобой.       Убивать, мучить, терзать, самоутверждаться. Плодить вокруг себя смерть, чтобы не умереть с голоду. Как мы еще не сожрали самих себя — это загадка мироздания.

***

      Домой я приперся поздно, за полночь. Встретили меня мои верные домовики — Фестер и Брок, мой домовик повар: коренастый, плотный и невысокий, напоминающий огромную картофелину с ушами.       — Что же вы опять так поздно, хозяин Драко? — грустно пробубнил он. — Брок такой ужин приготовил: мясо тушеное, картошечка, цветная капуста…       — Ну вот и тащи всю эту прелесть мне в кабинет, — приказал я. — Мне еще нужно поработать. Фестер, будь добр, доставь мне туда же чего-нибудь горячительного, но не убойного.       — Как скажете, хозяин, — Фестер хотел было метнуться исполнять поручение, но на половине пути затормозил и протянул мне какую-то записку. — Хозяин Драко, это прилетело сегодня. И Фестер это развернул…       Каллиграфический почерк Гермионы я узнал моментально. Чёрт. Лишь бы Астория не увидела.       — Фестер, я надеюсь, ты эту записку хозяйке не показывал? — с максимальной осторожностью прошептал я.       — Нет, хозяин. Вы же знаете, Фестер никогда никому не покажет письмо, адресованное вам. Но Фестер поступил нехорошо, — огорчился домовик. — Фестер не должен был открывать и читать это письмо, Фестер мог раскрыть тайну переписки хозяина… Фестер немедленно пойдет и…       — И устроит себе выходной, — резко оборвал я его. — Я тысячу раз вам всем и ещё тысячу раз лично тебе говорил, чтобы вы не смели себя наказывать хотя бы за всякую ерунду. А ты поступил правильно, Фестер. Осторожность еще никому не навредила. Так что завтра у тебя выходной. Если Астория начнет возникать — скажешь, что это мой приказ.       Фестер так и засиял.       — Хозяин Драко… — едва сдерживая слезы, пропищал он. — Хозяин Драко так добр к старому, глупому Фестеру… Чем только Фестер заслужил такую доброту…       — Как минимум тем, что ты верно служишь мне все двадцать шесть лет, что я топчу бренную землю, — усмехнулся я. — Тебе за выслугу лет уже пора молоко бесплатно выдавать.       Мягко похохатывая, я вошёл в гостиную. Астория с лицом мрачнее грозовой тучи сидела в кресле и усиленно притворялась, что читает газету. На ней был легкий, черный халат.       — Так, ладно, в этот раз ты хотя бы не держишь ее вверх ногами, — уколол я свою благоверную. — Чего не спишь?       — Во-первых, я с тобой, скотина проклятая, разговаривать не желаю, — затянула волынку моя жёнушка. — Во-вторых, я сегодня звонила отцу и всё ему рассказала, так что…       — А ты рассказала ему про то, что я его в гробу видал, в белых тапочках? Пока, правда, только во сне, но ведь надежда умирает последней, верно? — и я расхохотался во всю глотку.       — Урод! Мразь! Алкоголик чертов! Падаль дрянная! — заверещала Астория, но мне ее вопли были как соплохвосту горохом из рогатки.       — Я тебе устрою сладкую жизнь, кобель ты драный! Мы с отцом тебя по всему свету так распишем, что…       — Слушай, ты же только что сказала, что не разговариваешь со мной. Вот и завали своё хлебало, ради Мерлина. У меня только-только настроение улучшилось. Закройся нахер хотя бы до того момента, пока тебе или твоему папаше, козлу этому обосранному, опять срочно не понадобится выклянчить у меня денег на какую-нибудь хрень…       Я отпихнул Асторию и направился в свой кабинет, более не обращая внимания на ее проклятия и ругань. Тоже мне, напугала дракона веником, отцу на меня пожаловалась. Как будто этот протухший насквозь кусок навоза для меня авторитет, честное слово.       Мне смешна эта семейка паразитов, у которой наверняка вместо мозга надглоточные ганглии, как у насекомых. А поскольку перенапряжение этих простейших нервных комков слишком чревато для них, они никогда не допрут простейшую, базовую, прописную истину: я без них спокойно проживу минимум до ста лет где угодно, хоть в тюрьме, хоть в ссылке, хоть в железном ящике посреди поля площадью три на четыре. А они без меня нет. Я — их хозяин, их кормилец, их питающий организм. У меня даже ненавидеть их не получается, разве что оскорбительно и насмешливо презирать. Ибо те, кто жрет у тебя с руки денно и нощно, недостойны твоей ненависти.       Мне вот только Дафну жалко. Она тут давеча назвала Асторию «приемной», а по мне так приемная в этой отвратительной семье именно Дафна, и это делает ей огромную честь. Бедная моя девочка. Надо будет как-нибудь пригласить ее в ресторан, чисто по-дружески. Да и то она потребует делить счет пополам. В ней не в пример больше благородства и такта, чем во всех Гринграссах вместе взятых.

***

      Нет человека — нет проблемы. Так в свое время говорил Оззи Лестрейндж, который в итоге сам стал ярчайшим доказательством своей же присказки.       Но глупо полагать, что в этом правиле нет исключений. Ведь когда ты только-только принимаешься за расследование дела, выходит так, что человека у тебя нет, а проблема как раз есть. И чтобы решить сию проблему, этот самый человек должен появиться. Ты должен сам воссоздать его из праха, пустоты, тьмы, имеющихся доказательств, собственных наблюдений и логических выводов.       Каждое расследование, по сути своей, это погоня за безликим, бесформенным и бестелесным призраком. И моя задача придать этому призраку форму, наградить его телом и заставить обрести лицо. Расследуя каждое дело я создаю, чтобы после разрушить. Занятный закон сохранения энергии, не правда ли?       Ну что же, мой дорогой, временно бестелесный призрак, добро пожаловать в игру. Ставки сделаны, рулетка запущена. Я тебя порожу, я тебя и уничтожу…       Сухо и методично тикали часы в моем кабинете. Я докуривал уже четвертую сигарету, рассматривая уже имеющиеся материалы по делу за громадным эбеновым столом с мягкой зеленой столешницей.       Несчастный бедолага Яксли. И сам сдох, и семью собственной смертью под приговор расписал. Мне его почти жаль.       Итак, список погибших в восьмом вагоне. Интересно… А ведь Беллатриса своим психозом в мою сторону подкинула мне хорошую мысль. Спасибо, тётушка. Иногда и ты несёшь не только вред и отвращение.       Почему Яксли распределили именно в восьмой вагон, в котором ехали одни чистокровные волшебники? Простая случайность? Ведь согласно правилам, в первых вагонах у нас как раз ездят чистокровные. Или всё-таки…       И как убийцы узнали, что Яксли едет именно в восьмом вагоне? Следили за ним? Кассир был с ними заодно? Возможно.       Стоп…       А с какой радости я вообще прицепился к одному только Яксли? Кому была выгодна его смерть? Только партнерам по заговору и тем, кто хочет дискредитировать меня (а таких наберется половина Лондона минимум). Что если целью был не Яксли, а кто-то другой, скажем, Эйвери или Платт?       Я всадил окурок в пепельницу, будто кинжал. Так. Эйвери и Яксли. Их личные дела у меня есть. По-хорошему было бы, конечно, проверить всех пассажиров, но это работа минимум на месяц. Пока займемся самыми крупными, значимыми фигурами…       Алан Доуэль Платт, родился в Лондоне, моего возраста, работал в Северной Англии, был назначен главой отделения по недугами от заклятий в больнице Святого Мунго. В нем же работает Гермиона… Кому была выгодна его смерть? Скорее всего тем, кто хотел пропихнуть на место Платта своего человека. Надо будет покопать в этом направлении…       Гай Макбет Эйвери, из древнего, знатного, чистокровного рода, первый младший брат из четырёх Эйвери (старшего убили за то, что он подвел Реддла еще во Вторую Мировую), состоял в Пожирателях Смерти еще до выпуска из Хогвартса…       Кому была выгодна их смерть? Ордену? Возможно, но устроить такую мясорубку среди бела дня, да ещё и с огромным сопутствующим ущербом у них кишка тонка. Руководство Ордена никак не может допереть, что Экспеллиармус против Авады Кедавры применяют лишь идиоты. Благородных и честных на войне обычно пускают в расход сразу вслед за пушечным мясом.       Кому же еще тогда? Может ли это быть диверсия внутри нашей банки с пауками? Очень даже да. Смерть Платта и Гая дает возможность пропихнуть на их место своих людей и Руквуду, и Долохову, и… моей семье…       Разумеется, первым подозреваемым в этом случае станет отец. И я уже не смогу ему помочь. Меня ведь попросту отстранят от дела…       А если это шпионские игры? Вампир, Оборотень и прочая херотень? Нет, точно нет. Тогда всё бы было еще сложнее и заковыристее. Плюс Вампир бы вряд ли стал так явно гасить своих, а Оборотень…       Я ведь не герой дешевого боевика, я простой верховный следователь, пусть и очень неплохой. Я не хочу носить на башке лавровые нимбы, не хочу слушать дифирамбы в свой адрес, не хочу таскать на своей груди ордена никакой степени. Я просто хочу покоя и тишины.       Тишина… Как давно я не вслушивался в тебя, как давно не наслаждался твоим мудрым безмолвием. Когда и почему ты оставила меня слушать какофонию быта?       Я поднялся на ноги, прошелся по кабинету, смоля очередную сигарету. От табака уже щипало горло и язык, но это, пожалуй, было самое малозначительное обстоятельство на данный момент. Я распахнул окно, в комнату ворвался благоухающий петрикором ночной воздух, подействовавший на мой мозг словно дефибриллятор. Стало спокойно и хорошо. В таком состоянии можно работать.       Я метнул окурок в ночную темноту, испещренную сияющими лишаями фонарей, прожекторов и окон домов, сел на подоконник и раскрыл записку от Гермионы. Итак…       «Уэнделл Линтон Уилкинс, он же Томас Эдвард Грейнджер, 12.01.1950 — 21.01.2001       Моника Шейла Уилкинс, она же Джин Кэролайн Грейнджер, 11.02.2025 — 21.01.2025       Австралия, Новый Южный Уэльс, Сидней.»       Записка полетела в камин. Нельзя оставлять за собой такие хвосты, иначе тебе обязательно на них наступят. А содержание я уже запомнил.       Получается, родители Гермионы жили в Австралии под чужими именами. Что же, придется устанавливать их и по настоящим именам, и по вымышленным…       А мне ведь еще нужно пробить этого Умберто Эванса, про которого говорила Сабрина… Блять, да сколько же всего на мне навалено!       Я рванулся к телефону, машинально набирая номер. Мне нужен был Нотт. Срочно.       — Да, я слушаю, — прожурчал с того конца голос, от которого я невольно улыбнулся.       — Здравствуй, Пэнс, здравствуй, моё золото. Не разбудил?       — Драко! Мерлинов гардероб, неужели я тебя слышу? Ааааах!.. — Паркинсон вдруг застонала мне в трубку так громко, сладко и протяжно, что я сразу понял — Тео где-то рядом.       — Пэнс, родная, ты уж прости, что я тебя отвлекаю от ночных аттракционов, но мне срочно нужен Тео.       — Придётся тебе немного подождать… — хихикнула Пэнси прежде, чем снова застонать. — Он… пока не может говорить…       — Что, рот чем-то занял? — ухмыльнулся я.       — Я тебе сейчас за это твоё «чем-то»… О да, да, любимый, да… Да, Тео, да… О да, блять, да! — взвизгнула Пэнси.       Нет, я определённо самый везучий чародей на свете. С конца.       — Пэнс, будь подругой, дай этому лингвисту пониже пояса трубку, — попросил я. — И пусть перед тем как говорить, рот от лобковых волос почистит…       — Ах ты грубиян охреневший! — рассердилась Пэнс. Но трубку Нотту всё же дала.       — На проводе, — буркнуло в телефоне.       — Добрый вечер, профессор языковедения. Прости что отвлек от вечернего факультатива.       — Да ты ж мой бог юмора обоссанный. Время видел? Или счастливые часов не наблюдают? Ты сам-то почему своей женушке приятно не делаешь, а?       — Ублажать эту суку своим царственным языком? — ужаснулся я. — Да я лучше Пэнс и Дафну у тебя с Забини отобью.       — Я согласна! — весело отозвалась с того конца Пэнси. Нотт расхохотался.       — Вот договорю с братом, и так тебя отдеру, что ты неделю с постели не встанешь, — пригрозил он Паркинсон.       — Разве что от депрессии, вызванной твоими посредственными навыками в сексе и скудным либидо, — поддел я Нотта.       — Во-первых, пошел нахуй, во-вторых, говори уже, зачем я тебе нужен. Ты мне среди ночи сроду по пустякам не звонил.       — Человечка надо пробить одного. Зовут Умберто Эванс, примерно нашего возраста. Возможно воевал на Третьей Мировой. Попадал под мою программу по очищению крови.       — А чего не сам? Дел много?       — Очень. Да и нельзя мне. Все документы по этой программе у Долохова, а ты же знаешь этого мудака криворожего. Сразу побежит Реддлу докладывать, мол, я хочу что-то подчистить из этих файлов.       — А если это буду я, он так не подумает?       — Не подумает. Ты для него просто не особо умная шестёрка, особенно на моём фоне, — хмыкнул я.       — А ты и рад мне это всё пересказать, да? — проворчал Тео.       — Не дуйся, старина, я по-доброму, от чистого сердца.       — Нет у тебя сердца.       — Грубиян.       — Слушай, а какого джарви тебе этот Эванс вообще понадобился?       Я стиснул зубы, в отсутствующее по мнению Нотта сердце словно впрыснули расплавленный металл, который в одну секунду затвердел…       — Что ты подразумеваешь под хорошим человеком? Ну, в какой это системе координат? В лично твоей или вашего режима?..       –… порой я ловлю себя на мысли, что ты абсолютно бессердечен. Ты уже не человек, но и еще не машина. Для человека ты слишком бездушный, для машины слишком широко мыслишь…       — Ты напоминаешь какую-то одушевленную гильотину…       Бессердечный «уже не человек, но и ещё не машина». Одушевленная гильотина. Разумный топор палача. Перквизитор. Экзекутор. Инквизитор.       — Это касается Сабрины, Тео, — понизил я голос. — Этот Эванс — её новый дружок. Я хочу проверить, благонадежен ли он.       — Вон оно что, — понимающе отозвался Нотт. — Тогда не парься лишний раз. Завтра во второй половине дня у тебя будет полное досье на этого парнягу.       — Тео, только я очень тебя прошу, проверь всё досконально. Вычисли о нём все, что поддается вычислению. Я хочу знать, где он живет, где спит, если вдруг чихнёт или обосрется — я хочу знать, где и когда он это сделал. Понимаешь?       — Отлично понимаю, братишка. Не забивай себе голову. Раскопаю всё от момента его зачатия, а если будет надо, то и раньше. Что у нас по расследованию, есть какие-то мысли? А то меня на ваше собрание опять не пустили.       — Значит так, — мой голос окреп и налился непрошибаемой начальственностью. — Яксли вряд ли был целью нападавших. Единственный профит с его смерти — дискредитация меня и Серпентария, марл, упустил главного подозреваемого.       — Звучит сомнительно, — пробормотал Тео. — Нас таким не возьмешь. Столько раз теряли основных подозреваемых и ни разу даже проверки не удостоились. Рапорт на стол — и свободен.       — Вот именно. На мой взгляд, убить в первую очередь хотели либо Платта, либо Эйвери. Либо их обоих. Убийство людьми Ордена — возможно, но маловероятно.       — Смотри Лестрейнджам так не скажи.       — Да в гробу я их всех видал, чертей пришибленных. Версия вторая, на мой взгляд, самая вероятная: убийство мог организовать кто-то из верхушки.       — Чего ради?       — Протолкнуть своих людей выше. Вот ты в курсе, кто сейчас займет место Платта?       — Вроде должен был Сепсис, но он отказался. Остались Корнер, Смит и… Ну ты понял, про кого я.       — Разумеется, — я прикрыл глаза, передо мной встало ласковое и светлое лицо Грейнджер. — Так вот, Смит — человек Трэверса, и он будет двигать его наверх. Также и с Эйвери. У Родольфуса врагов среди своих не меньше, чем может быть у среднестатистического Пожирателя Смерти, и иметь своего человека рядом с этим денежным мешком был бы рад любой из наших сильных мира сего.       — Погоди… — осекся Тео. — А если это… Ты же не думаешь, что мистер Малфой мог…       — Не думаю, но и не исключаю такую возможность. После Третьей Мировой отец стал больше ценить семью, но с другой стороны, если он однажды чуть не разменял нас с матерью в угоду эго и статусу, что ему мешает эту операцию повторить? Ты и Сабри ему не родные, с матерью у них всё сложно и хреново, а насчет меня он наверняка уверен, что я выплыву. Не хочу так говорить про него, но что поделать? Наша работа — подозревать всех, даже друг друга.       — Значит, основная наша версия — искусственный отбор в погоне за властью. Принял.       Настроение у меня вновь улучшилось. «Искусственный отбор в погоне за властью» — так способен выдавать только Тео.       — Ну и еще одна версия, — продолжил я. — Вампир и Оборотень.       Пауза на линии повисла такая продолжительная, что я расслышал, как поскрипывает динамик.       — А на кого думаешь больше? — по сбивчивому, неуверенному голосу Тео я понял, что он выпил для храбрости.       — Пока ни на кого. Это только версия. И я очень не хочу, чтобы она стала основной. Если это Оборотень, значит, Орден проник глубже, чем мы думаем. А если это Вампир…       — Думаешь, он смог бы? Он ведь подчиняется лично Тёмному Лорду.       — Тео, заруби на носу, что настоящий агент — это хитрая тварь, которая работает в первую очередь на себя. Так что я бы не доверял преданности и порядочности нашего Вампира. К тому же его могли перевербовать. Впрочем, мы тоже могли перевербовать Оборотня.       — Пиздец, твою мать, ну и бардак, — в сердцах заключил Теодор.       — Вот и давай начнем разгребать его с утра. Ладно, у меня пока всё. С семьей Яксли разобрались?       — Крэбб и Гойл уже всё сделали. Никто не мучился.       — Тогда увидимся на работе. Хорошо отдохнуть.       — Увидимся, брат.       — Поцелуй от меня Пэнс.       — Обязательно.       Из трубки донеслись сонные гудки.

***

      Я погасил свет и подошел к открытому окну. Над Лондоном в ночи висели жирные тучи пугающего серо-фиолетового цвета, пожиравшие своими матовыми телесами свет фонарей и прожекторов. Угольный мрак пробирал своей чернотой и сыростью до костей. Ослепший Космос в пустынном безмолвии неловко и медленно вертел разноцветной юлой нашей планеты Земля.       Рабочий день. Рабочая ночь. Мерило работы — количество окурков в пепельнице и пустых бутылок. Про усталость говорить не приходится. Мы уже давно забыли, что такое отдых и энергичность.       Нет человека — нет проблемы. Увы, сейчас всё с точностью наоборот. У меня куча проблем и пока что ни одного человека. И для решения данных проблем мне нужно, жизненно необходимо воссоздать этих людей.       Убийца номер один, убийца номер два, организатор, заказчик, если такой имеется… Вампир, Оборотень, враги, шпионы… Умберто Эванс, ни дна ему и ни покрышки… Родители Гермионы… Убийцы родителей Гермионы…       Мне всего двадцать шесть лет. И мне уже двадцать шесть лет. Процесс моего взросления оказался слишком стремительным и от того болезненным. Спасибо папаше.       Нет, правда, в самом деле спасибо. Я быстро вырос, огрубел, оперативно набил нужное количество шишек об реальность, отсек лишнее, стал лучшей версией себя. Но тогда почему мне так херово? Почему всё, что способно согреть меня в этой жизни, нормализовать мое состояние по итогу уместилось в одну Грейнджер? Почему став взрослым, я ощущаю себя таким измельчавшим?              Вновь зазвонил телефон. Сука, я лягу сегодня спать или нет?       — Малфой.       — Драко? Это я, Гойл! Тут такое дело… Долгопупс в Азкабане помер…