Ignis Aeternus

      — Сегодня рабочий день будет сокращён. Мне нужно подготовить всё для похорон и связаться с министром Трэверсом. Алан Платт не был ангелом, и это еще мягко говоря, но он был талантливым медиком. Его смерть станет тяжёлой утратой для лондонской медицины. Ступайте, друзья мои. После двух часов вы все свободны.       Такими новостями встретил нас на утреннем пятиминутном собрании Гиппократ Сметвик. Глаза его напоминали потухший очаг, голос практически беззвучным, а лицо… Я боялась, что если кто-то подует Сметвику в лицо, оно исссохнется окончательно и рассыплется в пепел.       А всё из-за того, что вчера вечером убили его нового заместителя, Алана Платта. Вернее, убили его накануне, в поезде, вместе с еще тридцатью девятью несчастными. Кстати, одним из убитых оказался Корбан Яксли, за которым так долго бегал Драко. Как оказалось, это не было очередной сплетней вонючего хорька Смита. Это была суровая правда жизни, не терпящая пререканий.       Сорок трупов за один раз. Я не припоминаю такого даже во времена особо напряжённых боевых действий между Орденом и Пожирателями. Да и тогда смерть виделась мне совсем иначе. То ли дело было во мне, то ли в происходящем вокруг.       Смерть на войне, конечно, страшное горе. И всё же есть в ней три крайности, несколько перетягивающие внимание на себя. Первая крайность — ореол героизма.       На мой взгляд каждый солдат заслуживает уважения и почитания. И дело даже не в том, что он защитник и герой. Просто почти каждому солдату приходиться переступать через себя, когда он впервые берет в руки оружие и кого-то убивает. Даже вражескому. Не верю я, что человек может сразу родиться со способностью убивать. Не верю, что это умение заложено в каждом из нас изначально.       Вторая крайность такова, что в девяти из десяти случаев на войне умираешь быстро: от пули, штыка, Авады или взрыва. Да, бывает, что приходится помучаться. Вот это по-настоящему страшно — лежать в собственной крови, моче и дерьме, плакать и умолять, чтоб тебя добили.       Я сталкивалась с такими случаями не раз. Сколько мне довелось прооперировать пострадавших на нашей войне что на стороне Ордена, что в больнице Святого Мунго под управлением Пожирателей, невозможно пересчитать. И действительно, порой эвтаназия для этих несчастных выглядела куда более милосердным актом. Боевая и тёмная магия за последние годы шагнули далеко вперёд по показателю убойной мощи. Драко даже несколько раз рассказывал мне, что почти прекратил применять серьёзные заклинания при задержании преступников лично — слишком велик риск того, что он перестарается, и задерживаемый его магии просто не переживёт.       — Мне наплевать на сопутствующий ущерб, Грейнджер. Но вот последствия, к которым приводит переизбыток этого ущерба — совсем другая история…       Ну и третья крайность смерти на войне, скорее всего, самая циничная — на войне смерть становится практически обыденностью, рутиной, одной из закономерных издержек воинского быта, даже несмотря на всю свою внешнюю неожиданность.       Печальная, трагичная, кровавая, зачастую бессмысленная, но всё же закономерность.       А вот насильственная смерть в мирное или даже относительно мирное время, как сейчас, виделась мне чем-то неправильным, нелогичным, каким-то вопиюще и кричаще несправедливым актом нарушения привычного течения безбрежной реки под названием Жизнь. Ведь Платт, насколько мне было известно, тоже успел поучаствовать в Третьей Мировой войне в роли военного целителя, пусть и со стороны Пожирателей. И тот факт, что он пережил всю эту мясорубку, весь этот ад, всё это кровавое месиво чтобы потом быть расстрелянным в вагоне обычного поезда просто потому что — всё это повергало меня в страшную, глухую и вязкую тоску.       Майкла эти новости тоже потрясли. Всегда собранный и организованный, он в тот день вел себя так, словно поставил между собой и всеми своими коллегами невидимую стену. Притихший, сумрачный и задумчивый ходил Майкл по нашему отделению, отвечал на все вопросы отрывисто и потерянно, и даже едва не перепутал лечебное зелье с йодом. Слава Мерлину, рядом не было этой твари Смита, а то мне страшно представить, какой шум бы он поднял.       Впрочем, Смиту в тот день было не до того, поскольку перед ним стояла другая задача — как можно лучше выслужиться перед Сметвиком, чтобы у того не осталось сомнений в том, что на место Платта нужно назначать его, Захарию Смита. Он весь день хвостом таскался за Гиппократом, заглядывал ему в рот, брался за самую грязную и тяжелую работу, от которой в другие времена бы шарахался, как оборотень от серебра, и всеми силами пытался угодить нашему главному целителю. Он даже с нами вел себя заискивающе и мило. Будто никакой зависти к Майклу у него сроду не было, а я не сшибла его с лестницы вчерашним воскресеньем.       Я всеми силами старалась избегать контактов с этим отвратительным холуем нынешнего режима. Вот он точно будет веселиться по указке Волан-де-Морта столько, сколько от него потребуют. Нет, даже сверх того. Я уверена. Будет перевыполнять норму по веселью и радости, навеянным великой, мудрой и справедливой диктатурой Тома Марволо Реддла до тех пор, пока не задохнётся от смеха, не захлебнётся собственной слюной, не разорвется напополам.       До какой же степени ничтожности нужно дойти человеку, чтобы веселиться от собственной трусости, чтобы поглощать сердцем и душой насаженную нам сверху идею всеобщего, оптимистичного идиотизма?       На третьем курсе Хогвартса Гарри очень боялся дементоров. Ныне покойный Римус Люпин объяснил это тем, что Гарри «боится страха». А я в последнее время стала бояться таких трусов, как Смит. Все они — недоразвитые, бесчувственные, дурно воспитанные дети с атрофированным достоинством и уничтоженной памятью. Они согласны со всем, везде и всегда, лишь бы у них не забрали… даже не кусок их жратвы, а надежду на эту жратву и не начали бить. Они продают свои и чужие души ради первобытного, физического ощущения того, что они еще живы и здоровы.              Поколение слепых, безмозглых и жалких рабов без роду, без племени, без чести и без Родины. Такие не заслуживают ни любви, ни жалости, ни уважения. Ведь не будешь же ты уважать и жалеть назойливого комара?       День тянулся медленно, неохотно, таял, словно смерзшийся кусок льда на весеннем солнце. Пациенты, лекарства, Август Сепсис, Майкл, Смит — и повтор всей этой прогрессии по новой, только в разном порядке. Изредка эту гнетущую монотонность нарушали всплывавшие на поверхность новости о том, что Серпентарий уже занялся расследованием, что Волан-де-Морт рвёт и мечет, и что очень скоро начнутся жесточайшие чистки и проверки во всех отраслях. Нам остается только понять, какой по счету в этом расстрельном списке будет медицина и ждать своей очереди.       Все вокруг были напуганы, и пациенты, и целители. Нервы были натянуты так сильно, что уже начинали перетираться. Кто-то даже пытался выстраивать гипотетическую систему, стараясь угадать, кого, когда и за что могут взять. Не понимали и не хотели понимать, что взять могли кого-угодно, когда угодно и за что угодно. Всё зависело от настроения Тёмного Лорда и его присных.       Именно такие мысли роились в моей голове, когда Сметвик неожиданно кликнул меня в свой кабинет. Причем сделал это очень осторожно, как бы не желая привлечь к этому лишних свидетелей.       Я переступила порог, оказавшись уже в хорошо знакомой мне обители нашего главного целителя. Аккуратный, уютный и просторный кабинет в темно-зеленых тонах с мебелью из красного дерева, двумя большими шкафами, заставленными книгами и брошюрами, плакаты по магической и обычной медицине… Пожалуй, это было одно из самых уютных мест нынешней больницы имени Святого Мунго.       — Присаживайся, Гермиона, — вежливо предложил Гиппократ. — Я надолго тебя не задержу. Прежде всего позволь спросить — как там твоя диссертация?       — Скоро закончу, — ответила я, откинув со лба прядь волос. — Очень скоро. А почему вы спрашиваете?       — Видишь ли… — задумчиво произнёс Сметвик. — Ай, к черту, обойдёмся без обиняков и недомолвок. Меня интересует, чтобы ты как можно скорее закончила свою работу, потому что… Потому что если её примут, это облегчит и мне, и тебе твое назначение на пост моего заместителя.       — Меня? — я едва не свалилась со стула. Не от радости — от удивления.       Да, я неплохой целитель. Да, у меня хорошие показатели. Чтоб вы понимали, у каждого целителя Мунго теперь есть показатели по выздоравливаемости пациентов и по их смертности. От этих показателей зависит то, что ты получишь в качестве поощрения — прибавку к премии, пусть и чисто символическую, или же поедешь в турне по тюрьмам. А уж если у тебя на руках умрет чистокровный пациент, да еще и из знатной семьи…       Год назад у одной из наших целительниц, Лидии Торн, скончался такой пациент. Какая-то седьмая вода на Икотной микстуре Флинтам, к тому же случай был безнадёжный. Но даже этого хватило, чтобы на следующий день за Лидией пришли немногословные изверги из тайной полиции и увели ее с собой. Навсегда…

***

      Каким страшным, скользким, трагическим и уничтожительным для психики флером обросли два этих антонима в контексте нынешнего времени. Боль, страх, унижения, ненависть и подозрительность — навсегда. Покой, умиротворение, счастье, великодушие и открытость — никогда. А любовь — тем паче.       Реддл так ничего и не понял. Настоящая любовь не делает человека слабым и уязвимым, а в точности наоборот. И примеров этого масса: Билл и Флер, Гарри и Джинни, Невилл и Полумна…       Я и Рон где-то там, в далеком и светлом прошлом. Я и Драко в несчастном и кажущимся беспросветным настоящем. Но профессор Дамблдор был тысячи раз прав: счастье можно найти даже в самые тёмные времена, если не забывать обращаться к свету. Что мы, собственно говоря, и делаем…

***

      Да, я и правда неплохой целитель. Пациенты меня любят, в коллективе я даже пользуюсь авторитетом. Да и документ с личной подписью Люциуса Малфоя, который бережно хранится в столе у Сметвика, о чем-то да говорит.       Но — меня в заместители главного целителя отделения? Меня, искусственную полукровку, существо, которое немногим лучше магла или грязнокровки? Не Сепсиса, не Майкла, не еще кого-либо, к кому у правящей верхушки не возникнет вопросов, а меня?!       — Я вижу, что ты удивлена, Гермиона. Уверяю тебя, я не шучу, — сказал Сметвик. — Я хочу, чтобы место Платта заняла ты. Оно твоё по праву.       — Сэр, я… Я думаю, что вы чересчур высокого мнения обо мне, — проговорила я. — Не подумайте, что я отказываюсь, но… Разве тот же Сепсис…       — Август отказался занимать место Платта. Во-первых, ему куда больше нравится лечить самому, чем руководить, а во-вторых, они с Платтом были друзьями, и он решил не занимать его место из уважения к их дружбе. А Майкл…       Произнеся имя Корнера, Сметвик вдруг подозрительно резко замолчал и опустил глаза так, словно он в чем-то передо мною провинился.       — Сэр? — опасливо тронула я его за плечо. — Сэр, всё в порядке?       — Да-да… — вновь заговорил со мной Сметвик, правда, голос у него был такой странный, словно мыслями он вообще был не здесь, а за тысячи миль отсюда. — Мне… Мне просто тяжело говорить об этом с тобой.       — О чём? — начала нервничать я. — Мистер Сметвик, вы говорите непонятно. Скажите мне, в чем дело? Почему вы не хотите назначить на место Платта Майкла? И почему вы так переменились, когда речь зашла о нём?       — Ладно, — Сметвик шумно выдохнул, от чего его взгляд прояснился, а голос стал крепче. — Только давай договоримся, Гермиона, что ты не будешь на меня обижаться за прямоту. Это всего лишь мое мнение, оно может быть ошибочным. Да и я только рад буду ошибаться, потому что…       Еще один глубокий вдох и выдох.       — Майкл действительно очень хороший целитель. Ничем не хуже тебя. Он знает, как лечить и как найти подход к любой искалеченной психике пациента. Он настоящий профессионал. Но как человек… Если говорить совсем уж без обиняков, то как человеку я ему не доверяю…

***

      Я почувствовала себя так, словно мне дали пощечину и окатили ледяной водой одновременно. Сметвик не доверяет Майклу?! Майклу! За которого сам же ручался перед Малфоем и Пожирателями Смерти!       Это осознание не могло уложиться у меня в голове никак, сколько бы я не пропускала его через себя. Хорошо, допустим, что здесь виновата приобретенная Сметвиком после Года Истребления подозрительность. Ведь тогда в Святом Мунго шла чуть ли не самая жестокая и тщательная чистка.       Это были страшные времена. В две тысячи первом году Мунго четыре раза меняло генерального целителя, которым в итоге и стал Гиппократ. Были казнены целители Херринг, Фоум, Теннисон, Бакли, целительницы Уиггинс, Монклер и Лафкин. Омара Абаси, настоящее светило тогдашней медицины, зверски замучили на допросе. И это без учета нескончаемого количества арестованных и приговоренных к тюремным заключениям.       А потом Драко остановил этот смертоносный тайфун. Практически все целители были реабилитированы и выпущены на волю, им возвратили конфискованное имущество и положение в обществе. Но можно ли также легко возвратить поломанным и раздавленным колесами государственной карательной машины людям душу, здоровье и способность верить?       Реабилитированному Сметвику в буквальном смысле пришлось восстанавливать больницу с нуля, причем в одиночестве — его начальник и близкий друг Гелберт Сплин после отсидки в Азкабане тяжело заболел, а когда всё-таки выздоровел, принял решение уволиться и стать заведующим… в городском морге. Вот насколько сломал его изнутри каток репрессий и насилия.       Я говорю об этом так уверенно, потому что сама насмотрелась на тех, кого государство Пожирателей сломало намного сильнее меня. Очень многие целители, вернувшиеся в Мунго из Цитадели или Азкабана, по итогу становились его пациентами. Довольно часто мне в ночных кошмарах приходят воспоминания тех дней: переломанные кости, выпирающие из зияющих пробоин в коже своей кричащей белизной; распухшие, вишневые ранения, во многих из которых уже вовсю плодился сепсис; звериные крики просыпающихся от наркоза несчастных, чьи конечности нам, целителям, спасти не удалось; лица, превращенные усердными и старательными изуверами в дурно нарисованное кровью полотно, относящееся к особому жанру живописи — антигуманистическому реализму, порожденному совершенно новым искусством нашего века.       Искусством убивать.

***

      И всё же Сметвик справился. Реанимировал больницу, набрал новый персонал, вернул Мунго его поруганный и растоптанный статус. И вот теперь оказалось, что он не доверяет одному из своих лучших подопечных.       — Вы не доверяете Майклу? — переспросила я. — Но почему? Он разве давал повод усомниться в себе?       — Как таковых нет, — проговорил Сметвик. — Пойми, Гермиона, дело не в его профессионализме, я уже сказал, что по этому критерию он полностью меня удовлетворяет. Меня смущает его отношение к нынешней власти. Ты ведь знаешь, как критично он настроен к ней?       — Знаю, — суховато сказала я. — И что из того? Он же не призывает никого штурмовать дворец Тёмного Лорда.       — Это правда, но я не могу и не хочу рисковать. Он слишком остро реагирует на любую деятельность Пожирателей, и это делает его не слишком надёжным. Если я назначу его своим заместителем, с меня непременно начнут за это спрашивать.       — Вы что, боитесь?       — Боюсь, но не за себя. В Азкабане меня раз и навсегда отучили дрожать за свою шкуру. Но совсем другое дело — подставить под удар всю больницу. Ты же помнишь, сколько времени и сил ушло у нас всех, чтобы подарить ей новую жизнь? И потом, Майкл здесь не единственный целитель-вундеркинд. К моему огромному счастью, только у меня в отделении таких наберётся двое.       Я ощутила приятное тепло внутри, как от мирно потрескивающего походного костра, однако осадок на душе остался всё равно. И я задала Сметвику тот самый вопрос.       — Мистер Сметвик, вот вы говорите, что ершистый характер Майкла делает его не слишком надёжным. А что же тогда насчет меня? Неужели я, искусственная полукровка, не привлеку лишнего внимания властей, оказавшись на посту вашей правой руки?       — Не спорю, с этим есть некоторые трудности. Не все поймут и примут этот выбор, особенно этот болван Смит. Он уже давно метит мне в заместители, но Захария Смит, находящийся в Мунго хоть на какой-либо, даже самой незначительной руководящей должности — это смерть для больницы. И я скорее дам отрубить себе обе руки, чем решусь на этот шаг.       На этих словах я почему-то вдруг вспомнила древний ассирийский закон, касающийся врачевателей: если лечение врача повлекло за собой смерть пациента, то врачу следует отрубить руки. Что ж, назначение Смита вполне могло сойти за такое смертоносное лечение.       — И потом, — продолжил Сметвик мягким и добрым шепотом, — на твоей стороне играют сразу два обстоятельства. Первое — это твоя диссертация. Я ведь читал её, вернее, то, что ты сама показывала мне.       — Правда?       — Ну разумеется. Решил прочесть, потому что поначалу думал, что тебе может понадобиться мой совет, а потом прочел и понял, что никакие тебе советы уже давным-давно не нужны. Ты уже сама можешь советы раздавать, мне в том числе.       — Мистер Сметвик, ну что вы! — я почувствовала, как мои щеки начинают гореть от смущения и счастья.       — Не спорь. Мне лучше знать. Твоя работа великолепна. Она прекрасно написана и очень полезна для нынешней медицины. Такую диссертацию из моих подопечных не под силу написать никому, даже Майклу.       — Мне очень лестно это слышать, сэр, — слегка потупила я глаза, наивно и глуповато улыбаясь. Всё-таки похвала мастера стоит очень и очень многого. — А что за второе обстоятельство?       — Догадайся. Оно напрямую связано с твоей диссертацией.       Осознание ударило меня по макушке, будто молотом. Драко?       — Сэр, я… Я бы не хотела привлекать к этому дело Драко Малфоя, — опять предательская дрожь в голосе, снова я опасаюсь, в очередной раз моя личность подвергается акупунктуре страхом. — Он и так очень много сделал для меня. И потом, у него сейчас вряд ли будет возможность заниматься подобными вещами. Он занят расследованием этого страшного дела.       — Я и не рассчитывал на другое. Не волнуйся, я не стану докучать ему. Разве что намекну, когда дело дойдёт до своей кульминации. И кстати, почему именно Драко? А как же его отец? Ведь это после его протекции ты наконец стала полноправной целительницей в Мунго.       — Боюсь, что в случае с Люциусом Малфоем это была разовая акция, — немного нервно засмеялась я. — Как если бы я поставила всё на зеро и внезапно выиграла.       — Но ведь выиграла же, верно? — проговорил Сметвик. — Акция, может быть, и разовая, но зато какая! Победителей не судят, Гермиона. А уж Малфоев тем более, особенно в нашем нынешнем мире. Да это и не столь важно. Скажи, ты сама согласна занять эту должность?       Я провалилась в глубокие размышления. Настолько глубокие, что весь мир вокруг меня как будто потускнел, утратил звуки и запахи и стал серым фоном для моих раздумий…

***

      Если я стану заместителем Сметвика, то наконец смогу еще немного подняться на своём застоявшемся социальном лифте. У меня появятся деньги, полезные связи, мне станет проще работать в стенах Мунго. Да, боязнь за свою жизнь останется, поскольку я не согласна со словами Сметвика на счет победителей и Малфоев.       В нашем мире ловят и судят всех. Неважно, за что-то или просто так, без причины. Самый главный и страшный из многочисленных парадоксов нашей государственной системы в том, что в ней нет и никогда не было никакой системности. Особенно в области государственной безопасности.       Да и о какой системности может идти речь в мире, выстроенном закоренелыми разрушителями?       Волан-де-Морт — настоящее исчадие Ада, подобравшее себе присных по такому же принципу. Он никогда не знал настоящей любви, и это превратило его в озлобленного нравственного инвалида, мечтающего всех вокруг сделать себе подобными. Его новое государство построено на крови и костях — самых ненадёжных материалах за всю историю человечества.       Тираны могут править веками, но конец их всегда закономерно бесславен. Муссолини, Гитлер, Калигула, Иди Амин, Пол Пот, Франко, Пиночет… Теперь в их полку прибыло. Встречайте Тома Марволо Реддла, господа людоеды.       Все зверства, что чинят тираны, все те жертвы, которые они приносят своей ущербности и построенному на ней государственному режиму — от их собственной трусости. С кресла верховного правителя путь может быть только вниз. И тирану этот путь проделать проще всего. Потому что люди не железные, и предел чужой прочности величина непостоянная.       Если я стану младшим генеральным целителем Мунго, я буду гораздо уязвимее для длинных рук Безносого Бога, как за глаза называет Реддла Драко. За мной будет проще следить, меня будет легче пристегнуть к какому-нибудь тёмному делу. Но с другой стороны — у меня также будет больше возможностей для занятий деятельностью, которую я уже давно для себя определила — лечение, исцеление, поддержка, помощь как можно большему числу пострадавших людей. Как физическая, так и моральная. Как грязнокровкам, так и чистокровным.       К тому же я пишу важную диссертацию. Сметвик уже отозвался о ней очень высоко, следовательно, шанс того, что ее примут на комиссии, возрос. И если ее примут, то аргументов против моего назначения не останется не то, что у Смита, но и у министра здравоохранения Трэверса.       Я взвешивала все за и против почти пятнадцать минут. И наконец пришла к выводу — я хочу занять эту должность. Я готова к этому. Не только ради других, но и ради себя.       Прости, Майкл. Но тебе придется подождать. Мне очень жаль.       — Я согласна, сэр, — наконец-то мой голос зазвучал ровно, уверенно, одним словом так, как мне нужно. — Но у меня есть одна просьба.       — Сколько угодно, Гермиона, — сказал просиявший Сметвик.       — Разрешите мне закончить диссертацию. Я хочу, чтобы она стала дополнительным аргументом к моему назначению. Чтобы… Ну вы сами понимаете… Я очень скоро закончу ее.       — Разумеется, — кивнул Сметвик. — Занимайся ей столько, сколько нужно. Я и сам хотел тебе это предложить. Тебя не смогут не принять с такой замечательной работой.       — Я, наверное, пойду, — сказала я, поднимаясь. — Большое спасибо вам за доверие, сэр. Я не разочарую вас.       — Не стоит, Гермиона. Тебе спасибо за то, что согласилась.       Сметвик проводил меня до двери. Как только я хотела переступить порог, он вдруг задал мне еще один вопрос.       — Кстати, я заметил, что Смит сегодня пришел на работу с большим синяком. Это, часом, не твоих рук дело?       Разумеется, Сметвик мне немного солгал. Не замечал он сам у Смита никакого синяка. Этот урод просто пришел на работу пораньше и наябедничал на меня, опустив несколько неважных деталей. О том, как пытался облапать меня, к примеру.       — Не понимаю, о чем вы говорите, — пролепетала я с самым невинным лицом из возможных.       — Ладно уж, не хочешь — не говори, — усмехнулся Сметвик. — Но больше в драку не лезь. Не пристало молодой и привлекательной девушке кулаками махать. Лучше просто уволишь его, как только станешь моей правой рукой. А то, признаюсь, этот болван мне самому хуже доксицида.       — Слушаюсь, шеф, — шутливо козырнула я и вышла в коридор. Настроение у меня было превосходное. Я могу стать вторым по значимости человеком в Мунго! Я наконец добьюсь хоть каких-то успехов в мире Пожирателей!       И возможно, наконец-то стану гораздо меньшей обузой и занозой для Драко…       Я достала из кармана зачарованный блокнот. Второй такой же находился у Драко. Это был единственный безопасный способ с ним напрямую. Блокноты работали по принципу дневника Реддла (написанное в одном испарялось и отображалось в другом на некоторое время) и были зачарованы нами так, что извлечь из них хоть какую-то информацию было практически невозможно.       Торопливым, убористым почерком я написала следующее:       Драко, дорогой, у меня прекрасные новости. Я говорила со Сметвиком. Из-за гибели Платта он принял решение выбрать себе заместителя из нашего штата, и прочит это место мне. Разумеется, после того, как я закончу работу над диссертацией. Напиши мне, как сможешь. Удачи тебе…

***

      Майкла я нашла на улице. Он сидел на скамейке и курил. Лицо у него было задумчивое и как будто удрученное.              — Майкл! — радостно подбежала к нему я. — Я хочу поделиться с тобой…       — Радостной новостью о том, что Сметвик наконец отрастил яйца и решил назначить тебя своим первым замом, — грустно улыбаясь, проговорил Майкл. — Прости, я шел мимо кабинета и случайно услышал обрывки вашего диалога. Поздравляю, Гермиона. Ты более, чем достойна этого.       Я села рядом с Майклом и попросила сигарету. Уж лучше так, чем пассивное курение. К тому же он всегда курит лёгкие сорта табака. Это не малфоевские «Сентенарио», которыми только газовые камеры питать.       — И про себя тоже слышал? — спросила я. — Майкл, поверь, я совсем не разделяю мнения Гиппократа о тебе. Ты…       — Не надо, Гермиона, — Корнер положил мне на плечо свою сухую, прохладную ладонь. — Я ведь не спорю с тем, что я не совсем надежен. Про меня так все в Мунго говорят. Хороший, но ненадёжный. Потому что телом я здесь, с вами, но мыслями я далеко отсюда. Мысленно я там, с Орденом, с нашими. Мысленно я весь в своей борьбе…       Майкл помолчал, затянулся так, что у него впали щёки и вдруг сказал резким, решительным голосом.       — Но иначе я не могу, Гермиона. Я устал от того, что вся нынешняя жизнь напоминает мне вечное питье бодроперцовой настойки.       — Бодроперцовой настойки? — удивилась я. — Майкл, я… Я не понимаю.       — В детстве я очень часто болел простудой, и отец постоянно пичкал меня этим зельем. А я его терпеть не мог и не могу. Не люблю такое острое. Так вот чтобы я не капризничал и не ныл, отец клал в копилку на моем столе несколько кнатов. А когда копилка переполнялась… — Майкл невесело усмехнулся. — Тогда мама открывала ее, отдавала мне деньги и говорила, чтобы я пошел и сам купил себе новую бутылку этой настойки в аптеке, а на сдачу мог купить что-то себе. Вот только сдачи у меня очень часто не оставалось.       Майкл докурил сигарету, метнул окурок в стоящую по соседству урну, напоминающую перевернутую вверх мортиру, но промахнулся. С досадой махнув рукой, он встал, подошел к урне, выбросил злополучный окурок и, повернувшись ко мне, сказал негромко и доверительно.       — Если бы ты только могла знать, Гермиона, как сильно мне надоело пить эту бодроперцовку…