Табор уходит в небо

      Старшины совещались всю ночь. В фургоне Марио светился тусклый огонёк, и оттуда доносился сдержанный, но яростный гул голосов. Обычно такие споры были слышны на весь табор, но сейчас они говорили почти шёпотом, словно боялись, что сама земля подслушает. И это молчаливое напряжение было страшнее любых криков.       Рокэ не спал. Он лежал на своём жестком тюфяке из сена, слушая, как снаружи воет ветер, и чувствуя, как в воздухе висит что-то невысказанное, тяжёлое, как предгрозовая туча. Он ловил взгляды, которые на него бросали, выходя из фургона. Взгляды старейшин были быстрыми, скользящими, полными какого-то неприятного, расчётливого интереса. Взгляды других цыган — испуганными, виноватыми, отводящимися в сторону.       Не просто решение. Приговор. И этот приговор был вынесен не только табору, но и кому-то конкретному. Они не смотрели в сторону фургона Алваро, но их взгляды, скользившие мимо, были красноречивее слов. В воздухе повисла та тяжёлая, липкая тишина, которая бывает после того, как произнесено нечто окончательное и непоправимое.       Утром атмосфера не разрядилась. Напротив, она сгустилась. Женщины готовили еду молча, дети не бегали, мужчины кучковались небольшими группами, перебрасываясь редкими, отрывистыми фразами. Центром всеобщего внимания, незримым, но ощутимым, стал их фургон. Фургон Алваро.       Рокэ, сидевший у потухающего костра, видел их возвращение. Видел, как дядя Диего сплюнул и протёр ладонью рот, будто хотел стереть со своих губ вкус горечи. Видел, как старая Илга закрыла глаза и прошептала что-то, похожее на молитву или проклятье. Он чувствовал это всем нутром — решение связано с ним. Но какое? Что они хотят от него, подростка, который не умеет ничего, кроме как ставить силки и ловко срезать кошельки?       Мать, Долорес, с самого рассвета ходила как в воду опущенная. Её движения были механическими, лицо — бледным и застывшим. Когда Рокэ попытался с ней заговорить, она лишь покачала головой, прижала палец к губам и отвернулась, но он успел заметить, как её глаза на мгновение наполнились слезами.       Он поднялся и направился к своему фургону. У входа, в сгущающихся сумерках стояла Долорес, прислонившись к колесу. Она не плакала. Она просто смотрела куда-то вдаль, за опушку леса, и в её глазах была такая пустота и покорность судьбе, что у Рокэ похолодело внутри.       «Мама?» — хотел он спросить, но слова застряли в горле.       Она вздрогнула, заметила его, и на её лице на миг мелькнула привычная, тёплая улыбка. Но она была какой-то хрупкой, стеклянной, и сразу же исчезла. — Иди, поужинай, — тихо сказала она, не глядя на него. — Поставь котелок на угли.       Он вошёл внутрь.       Алваро вернулся с совета поздно. От него пахло перегаром и потом. Он вошёл, мрачно посмотрел на Рокэ, долго и пристально, будто видел его впервые, а потом, не говоря ни слова, повалился на свою постель и уставился в потолок фургона. Его движения были резкими, злыми. Он не поднял головы на сына.       Воздух в фургоне был густым от невысказанного. Рокэ поставил котелок на тлеющие угли очага и сел на свою циновку, ожидая. Может, сейчас скажут. Объяснят, почему все так странно себя ведут.       Но родители молчали. Только через какое-то время Алваро, не отрываясь от ножа, хрипло бросил: — Завтра с утра будь готов. Одежду почище надень, если найдётся. Умоешься. — Куда? — спросил Рокэ. — В замок. — Зачем?       Алваро резко поднял на него глаза. В них не было отцовской строгости. Была усталость, злость и что-то ещё — словно он смотрел не на сына, а на проблему, которую нужно решить. — Не твоё дело. Сказали — значит, нужно. Для всех нужно.       Рокэ хотел возражать, спрашивать дальше, но тут в фургон вошла мама. Её появление словно перерезало невидимую струну. Алваро встал и, кивнув головой на выход, вышел наружу. Долорес посмотрела ему вслед, потом на Рокэ, её губы дрогнули, но она лишь накрыла котелок крышкой и принялась вытирать уже чистую миску тряпкой. Бессмысленно, механически.       Ночь не принесла ответов. Рокэ лежал, слушая, как за тонкой стеной фургона, в двух шагах от него, родители разговаривают. Не спорили — шептались. Отрывисто, сдавленно.       — …иного выхода нет, ты сама понимаешь! Лучше один, чем все! - говорил отец приглушённо, но резко.       Голос матери срывался на шёпот: — Но он же наш… Алваро, он же ребёнок ещё… Мы не знаем наверняка, правда ли это…       Отец отвечал ей с яростью и отчаянием: — А нам нужно знать наверняка?! Нам нужно выжить! Если нет — мы все трупы будем к весне! Ты хочешь, чтобы Лика и Мира замёрзли в канаве? Хочешь?!       Пауза. Потом тихий, душераздирающий звук — мать подавила рыдание. — А если… если это правда? Что будет с ним тогда? Что они с ним… сделают? Отец, после долгого молчания, ответил глухо: — Выживет. В тепле. Сыт будет. Может, даже лучше, чем здесь. А нам… нам дадут шанс. Это всё, что имеет значение.       Рокэ замер, затаив дыхание. Он не понимал смысла. Кто «они»? Что «сделают»? Почему его отправка в замок даст всем шанс? Но он слышал главное — в голосе отца не было жалости. Была холодная, железная необходимость. А в голосе матери — бессилие и ужас перед чем-то, что было страшнее голодной смерти на дороге.       Утром табор проснулся в том же состоянии тягостного ожидания. Рокэ увидел, как к их фургону подошли Марио и дядя Диего. Они о чём-то коротко поговорили с Алваро, стоявшим на страже у входа. Кивнули. Бросили беглый, оценивающий взгляд на Рокэ, который вышел наружу. Взгляд этот был лишён обычной для старейшин снисходительности или раздражения. В нём было что-то иное. Словно они смотрели не на человека, а на… предмет. Ценный, но бездушный. — Оденься получше, парень, — сказал дядя Диего, и его голос прозвучал неестественно пафосно. — Сегодня важный день для всех нас. Покажешь себя герцогу.       «Как? — хотел спросить Рокэ. — Что я должен показать?» Но он промолчал.       Взрослые в последние дни говорили с ним не как с равным, а как с маленьким несмышлёнышем, которого нужно направить, не вдаваясь в объяснения. И это было самым страшным. Раньше он работал наравне со взрослыми, его мнение хоть в чём-то считали. Теперь же его отстранили. Завернули в кокон страшной тайны, которую знали все, кроме него.       Мать подала ему миску с похлёбкой. Её пальцы касались его ладоней ледяным прикосновением. Отец стоял поодаль, глядя куда-то поверх его головы, его лицо было закрытой книгой.       Рокэ сидел у фургона, ел и чувствовал на себе десятки глаз. Взглядов, полных жалости, страха, а у иных — и неприкрытой зависти. «Повезло, — прошептал кто-то из подростков его возраста, проходя мимо. — В замке-то, наверное, тепло и сытно». Но в этом шёпоте не было радости за друга. Была горечь.       Он не понимал. Он видел сгущающиеся тучи, чувствовал тяжесть решения, которое легло на плечи всех, как каменная плита. Он знал, что завтра его куда-то повезут, и от этого что-то должно измениться. Но что? Почему взрослые, обычно такие болтливые и циничные, теперь хранят ледяное молчание? Что такого ужасного они решили, что даже рот раскрыть боятся? И самое главное — почему решили это именно про него?       Никто не ответил. Только ветер нёс с северных гор запах приближающейся зимы — зимы, которая для табора могла стать последней. А для него, Рокэ, эта зима начиналась сегодня. И он шёл в неё слепым, не ведая, куда ступает, и что ждёт его в конце этой тропы, которую для него выбрали другие.

***

      Последние часы в таборе были похожи на похороны. Только хоронят обычно того, кто уже умер, а здесь хоронят того, кто ещё дышит, смотрит и пытается понять. К Рокэ не подходили. С ним не заговаривали. На него смотрели — долго, пристально, с таким выражением, будто он уже был призраком. Женщины, встречаясь с ним взглядом, быстро крестились или отплевывались через левое плечо — от сглаза, от горя, от собственной вины. Мужчины держались сурово и отстранённо, но в их взглядах читалось то же самое: прощание.       Старая Мавра, когда он проходил мимо, сунула ему в руку зашитый в тряпицу сушёный корень. — От тоски, — буркнула она, не глядя. — И от… чтоб не так страшно было. Жуй понемногу.       Он взял, даже не спросив, от какой такой «тоски». Корень горчил на языке, но он чувствовал, что дело не в его вкусе. Дело в жесте. В последней ниточке, связывающей его с этим миром.       Его сестрёнки, семи и девяти лет, смотрели на него большими, испуганными глазами. Старшая, Люси, вдруг бросилась к нему и обвила руками за талию. — Не уезжай, Рокэ, — захныкала она. — Папа говорит, ты в барском доме будешь жить. Там хорошо. Но я боюсь. — Чего боишься? — тихо спросил он, гладя её спутанные волосы. — Не знаю. Все боятся. Мама плачет.       Она не могла объяснить, но её детская интуиция улавливала общую атмосферу ужаса. Рокэ отпустил её, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Он повернулся и пошёл к фургону. Пора было узнать правду. Какую бы страшную она ни была.       Отец стоял у входа, курил самокрутку. Мать сидела внутри, и сквозь приоткрытый полог доносились её сдавленные всхлипы. — Отец, — сказал Рокэ твёрдо, останавливаясь перед ним. — Я хочу знать. Зачем я еду в замок. Настоящую причину.       Алваро медленно выдохнул дым, изучая его лицо. Видимо, искал в нём что-то — готовность, силу, слабость. — Садись, — буркнул он, указывая на обрубок дерева.       Рокэ сел. Отец присел рядом, на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Этот жест, неожиданно-уважительный, испугал Рокэ больше грубости. — Ты знаешь указ, — начал Алваро без предисловий. — Зима на носу. Нас везде прогонят. Если Окделл прогонит — мы все умрём. Замёрзнем, или нас перебьют, как бродячих псов.       Рокэ кивнул. Это он понимал. — Так зачем же я? Я что, могу его уговорить? Я же никто. — Не уговорить, — Алваро затянулся, и его лицо в клубах дыма стало жёстким, как камень. — Есть… слухи. Про герцога. Говорят, у него вкус… особенный. К мальчикам. Молодым мальчикам. Красивым.       Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. Рокэ замер. «К мальчикам. Красивым». В голове щёлкнуло. Все взгляды, все намёки, весь этот тягостный страх, что витал вокруг него… Теперь он обрёл форму. Ужасную, чудовищную форму. — Мы думаем… — продолжал отец, с трудом выговаривая слова, — мы думаем, что если мы сделаем ему… подарок. Такой, который ему может понравиться… он разрешит нам остаться. Хотя бы на зиму. Пока… пока подарок ему интересен.       Всё. Всё стало на свои места. Его не везут слугой. Не везут просителем. Его везут подарком. Живым, дышащим подарком для человека, который, если верить слухам, любил мальчиков. Рокэ почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, хотя сидел неподвижно. В ушах зазвенело.       Из фургона вырвалось новое, громкое рыдание Долорес. Она не могла больше сдерживаться. — Ты… вы… — голос Рокэ сорвался. Он смотрел на отца, пытаясь найти в его глазах ложь, шутку, хоть что-то, кроме этой леденящей, практичной жестокости. — Вы отдаёте меня… ему? Чтобы он… чтобы он со мной делал… это? — Чтобы он разрешил нам жить! — резко, почти крикнул Алваро, и в его глазах вспыхнула ярость — не на сына, а на мир, на судьбу, на безвыходность. — Понимаешь? Или ты, один, или мы все! Ты хочешь, чтобы твои сёстры умерли в снегу? Хочешь, чтобы мать твоя сгинула? Я — не хочу! Я глава семьи! Я должен выбирать!       Он говорил, а Рокэ слушал, и внутри него что-то ломалось, рушилось, превращалось в лёд. Его собственная жизнь, его тело, его достоинство были просто разменной монетой в этой игре на выживание. И самое страшное — он понимал логику отца. Проклятую, бесчеловечную, но — логику. Один против всех. Шансы были не в его пользу. — А если… если слухи врут? — выдохнул он. — Если он нормальный? И не захочет меня?       Алваро посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда мы все мертвецы, ты тоже. Потому что если он не захочет подарка — значит, не захочет иметь с нами дела. И прогонит. Так что, сынок, — его голос стал низким, хриплым, — молись, чтобы слухи оказались правдой. Чтобы ты ему понравился. Это единственный наш шанс. И твой тоже.       Рокэ не ответил. Он встал, пошатываясь, и отвернулся, чтобы отец не увидел дрожи в его подбородке. Внутри него бушевали эмоции — ужас, отвращение, гнев, предательство. Но поверх этого всего медленно, как сталь, закалялась холодная, ясная решимость.       Хорошо, — думал он, глядя на серое небо. Пусть везут. Пусть этот герцог, этот изверг, попробует ко мне прикоснуться. Я не буду покорной овечкой. Я отгрызу ему горло, если придётся. Умру — так умру. Но не так. Ни за что не так.       Он дал себе это слово. Тихий, последний обет свободного человека.       Час спустя его посадили на ту же самую тощую клячу Марио. Никаких пожитков. Он был сам себе и груз, и ценность. Мать, вся в слезах, сунула ему в руку краюху чёрствого хлеба и не смогла ничего сказать, только сжала его руку так, что кости хрустнули. Отец стоял поодаль, его лицо было непроницаемым. Сёстры плакали, прижавшись к юбке матери.       Табор смотрел молча. Никто не махал на прощание.       Марио тронул лошадь, и они поехали по ухабистой дороге, ведущей к лесистым холмам, за которыми высились тёмные башни замка Окделлов. Рокэ сидел, выпрямив спину, не оглядываясь. Хлеб в его руке был твёрдым, как камень. А в груди — холодным, твёрдым и непреклонным было его решение. Он ехал навстречу монстру. И был готов стать для этого монстра последней жертвой.