Табор уходит в небо

      Вечером, перед тем как погасить свечу в общем зале, Рокэ достал из-под тюфяка баночку с мазью. Запах полыни и мёда, теперь уже знакомый, снова наполнил небольшое пространство вокруг его койки. Он аккуратно, как видел утром, нанёс густую субстанцию на воспалённые ладони и начал медленно втирать. Тепло и лёгкое жжение были теми же, но без твёрдых, уверенных пальцев Ричарда процесс казался каким-то неполным, сиротливым. Он делал это сам, и в этом было напоминание: милость оказана, но она конечна. Заботиться о своём «инструменте» дальше он должен сам.       Его мысли возвращались к утру. К спокойному лицу герцога, склонённому над его рукой. Никакой страсти, никакого скрытого смысла. Чистая, почти хирургическая прагматика. Это было так далеко от ожиданий, от шёпотов в зале, от взгляда Петрика, что у Рокэ в голове образовалась трещина. Может, они все ошибаются? Может, у герцога и вправду просто… странные методы? Берёт мальчиков-цыган, чтобы сделать из них что-то иное? Непонятное. Это «непонятное» пугало почти так же сильно, как и ясная перспектива насилия. Потому что было лишено чётких границ.       Он как раз закончил и вытирал остатки мази о лоскут, когда к его углу подошёл старый Берн. Садовник нёс в руках деревянную кружку с паром. — На, — буркнул он, протягивая её. — Ромашковый. От воспаления помогает. Не только снаружи мазать надо, изнутри тоже.       Рокэ с удивлением взял кружку. Берн никогда с ним особо не заговаривал, но и не участвовал в перешёпотах. Его жест был грубым, неотёсанным, но в нём читалась простая, практическая доброта, лишённая намёков. — Спасибо, — тихо сказал Рокэ. — Не за что, — садовник махнул рукой, уже разворачиваясь, но на полпути остановился. Не оборачиваясь, он сказал глухо, так что слышно было только Рокэ. — Не обращай внимания на болтовню щенков. Кит — дурак, ветер в голове. У каждого здесь своя ноша. У кого-то на плечах, — он потрогал своё плечо, — а у кого-то… в душе. Тяжесть не измеришь. Так что пей да ложись.       И он ушёл, оставив Рокэ с тёплой кружкой в руках и с новой порцией неразберихи в голове. «Тяжесть в душе». О чём это он? О нём, Рокэ? Или… о герцоге? Мог ли старый слуга, видевший, наверное, не одного Окделла, знать что-то такое, чего не знали другие?       Рокэ сделал глоток горьковатого, успокаивающего отвара. Тепло разлилось по желудку, дополнив тепло от мази на руках. Он чувствовал себя разорванным. С одной стороны — ядовитый шёпот Кита, создававший стену. С другой — сухая, но полезная забота Ричарда. А теперь ещё и этот грубый, но искренний жест Бертрана, ломавший простую картину «все против него».       Он не стал гадать, о какой «тяжести» говорил старик. Он просто сидел на краю тюфяка, смотрел на свои обработанные, уже не такие болезненные ладони и пил ромашковый чай. Внутри него не было ясности. Была только усталость и смутное понимание, что мир взрослых, мир этого замка, гораздо глубже и противоречивее, чем ему казалось сначала. И что его место в нём всё ещё висит где-то в тумане, между милостью хозяина, презрением одних слуг и странным, выборочным сочувствием других.       Он поставил пустую кружку на пол, потушил свечу и лёг, зарывшись в одеяло. Запах полыни от его рук смешивался с запахом ромашки изнутри. Два разных запаха, две разные формы заботы. Ни одна из них не давала ответов. Но обе, вместе взятые, давали хоть какую-то опору в этом холодном, каменном мире. Пока что этого было достаточно.

***

      Конь под ним был не из герцогских верховых пород. Это был рослый, костистый гнедой мерин по кличке Гром, из упряжки, что возила дрова. Гром имел скверный характер и дурную привычку лягаться, стоило подойти к нему сбоку с неправильной, по его мнению, стороны. Конюх Эван, у которого от Грома остался синяк величиной с блюдце, теперь отдавал его Рокэ со вздохом облегчения. — На, цыганёнок, своего брата выгуляй, — ворчал он, но беззлобно. — Только смотри, назад целым приведи. И сам не слети. Он, стервец, только тебя и признаёт.       Рокэ не отвечал. Он просто брал уздечку и подходил к строптивому коню. Он не делал резких движений, не смотрел ему прямо в глаза — не как покорный слуга, а как равный, из другого племени, говорящего на том же древнем языке земли, дорог и пространства. Он что-то тихо бубнил на странном, певучем наречии своего табора, проводил ладонью по крупу, дышал с ним в такт. И Гром, фыркая, опускал голову и позволял надеть уздечку.       Так было и сегодня. Через полчаса Рокэ, уже сидя в простом деревянном седле, выезжал за ворота замка по служебной тропе, ведущей к выгонам и дальним лугам. Гром шёл тяжёлой, размашистой рысью, его круп под седоком покачивался, как корабль на волнах.       Месяц. Прошёл почти целый месяц с того дня, как его привезли сюда как подарок. Месяц каменных стен, тихих библиотечных часов, боли в мышцах от рапиры, шёпотов в общей зале и странной, прагматичной заботы хозяина. Месяц жизни, разбитой на чёткие отрезки: подъём, работа, урок, сон. Предсказуемо. Безопасно. Душно.       А здесь, на спине у коня, под низким серым небом Надора, дышалось иначе. Холодный осенний ветер, пахнущий прелой листвой и дымом далёких костров, бил в лицо, забирался под простую сермяжную куртку. Он напоминал о другом. О бесконечных дорогах, уходящих за горизонт. О запахе костра, над которым варится похлёбка из того, что удалось найти или стянуть. О звёздах, таких близких в степи, что, кажется, можно дотянуться рукой. О вольной, голодной, полной опасностей, но своей жизни.       Ностальгия накатила волной, горькой и сладкой одновременно. Там была ясность. Враги — это чужие, стражники, голод, холод. Друзья — это табор, семья (и тут в груди кольнуло остро, как от удара тупым ножом — семья, которая его продала). Перспектива — дожить до завтра, найти еду, уйти от погони.       А здесь? Здесь враги были невидимы: это шёпоты, намёки, собственный страх и главная, неразрешимая загадка — Ричард Окделл.       Чего он хочет?       Вопрос, который Рокэ задавал себе каждую ночь, снова всплыл, отбивая такт копыт Грома. Герцог не был тем извращенцем-монстром из слухов. Его прикосновения были лишены похоти, взгляд — вожделения. Но он и не был благодетелем из баллад. Его доброта была холодной, инвестицией. Он вкладывал время, знания, мазь — во что?       В оруженосца? Но зачем герцогу Надора оруженосец-цыганёнок, когда вокруг полно молодых дворян из вассальных семей? В слугу? Но учить слугу фехтованию и грамоте — бессмысленная роскошь. В игрушку? Но игрушку не учат, игрушкой наслаждаются. А с ним не наслаждались. С ним работали.       Может, он хотел сделать из него что-то новое? Существо, не принадлежащее ни миру слуг, ни миру господ. Инструмент для каких-то особых, тёмных дел, о которых шептались в связи с его сестрой? Мысль была леденящей. Он чувствовал себя глиной в руках скульптора, который лепил не человека, а некую химеру, назначение которой было известно только ему.       Гром, почуяв свободу, прибавил ходу, перейдя в тяжёлую, но быструю рысь. Рокэ, не задумываясь, приноровился к движению, его тело, помнящее долгие часы в седле в детстве, само нашло баланс. Это умение было в нём, как дыхание. Как умение ставить силки или срезать кошелёк. Часть той старой, дикой жизни, которую здесь, в замке, пытались задавить распорядком и стенами.       Он отпустил поводья, позволив коню выбрать темп, и просто смотрел на уходящие под копыта жухлые травы, на чёрные следы на земле от первых заморозков. Месяц. За месяц можно привыкнуть к сытости и теплу. Но нельзя привыкнуть к этой каменной неопределённости внутри, к чувству, что ты ходишь по тонкому льду над тёмной водой, не зная, когда и где он треснет.       Он выехал на небольшую возвышенность. Гром, запыхавшись, замедлил ход и остановился, опустив голову щипать пожухлую, но ещё зелёную у корней траву. Рокэ сидел в седле, позволив ему пастись, и смотрел вдаль, на раскинувшиеся перед ним владения Окделлов.       Гром, отдохнув, снова двинулся в путь, уже нехотя, чувствуя приближение стойла и ведра с овсом. Рокэ направил его по кромке широкого поля, где ещё недавно колосилась пшеница. Теперь здесь кипела другая работа.       Поля принадлежали герцогу, и на них трудились его люди. Одни — вольные держатели, арендовавшие землю за часть урожая. Их можно было узнать по более-менее целой одежде и относительному порядку в работе: семьи, от мала до велика, собирали оставшиеся колосья, связывали снопы, грузили на подводы. Лица у них были усталыми, но не безнадёжными. Они разговаривали между собой, иногда даже смеялись. Их жизнь была тяжёлой, привязанной к земле и милости лорда, но у них было своё — пусть и крошечное — пространство, свой дом, своя доля урожая.       Другие — рабы. Их было видно сразу: одинаковая серость поношенной одежды, опущенные головы, молчаливая, почти механическая работа под присмотром надсмотрщика с плетью на поясе. Они не владели ничем, даже своим временем. Их жизнь была предопределена от рождения до смерти: пахота, сев, жатва. Зимой — голод, если урожай был плох, и чуть меньше голода, если хорош.       Рокэ смотрел на них, и в нём боролись два чувства. Первое — почтительное недоумение. Как можно всю жизнь провести на одном месте, копаясь в земле, завися от дождя и солнца и от прихоти хозяина? Это казалось ему другой формой рабства, более утончённой и оттого, возможно, более страшной, чем жизнь в таборе. По крайней мере, цыгане могли уйти. Сменить место, сменить господина (хотя мысль о «господах» снова вызвала горький ком в горле). У этих людей не было и этого.       Второе чувство — глухая зависть. У них была ясность. Чёткие границы мира: поле, деревня, церковь, барская усадьба. Чёткие обязанности. Чёткий враг — голод, непогода, барщина. И чёткое место в иерархии, пусть самое низкое. Их не мучили вопросы, чего от них хотят. От них хотели урожая. Всё.       Он ехал мимо, и на него бросали взгляды. Вольные крестьяне смотрели с любопытством, смешанным с опаской: всадник из замка, хоть и молодой, и одетый бедно. Рабы отводили глаза сразу, спешно кланяясь — инстинктивная реакция на любого, кто был на коне и смотрел сверху вниз. Никто не видел в нём цыганёнка, «подарка». Они видели слугу герцога. Часть системы, которая давила на них. Это осознание было странным и немного отрезвляющим. Для них он был не изгоем, а представителем власти. Даже если эта власть держала его в такой же, но более позолоченной клетке.       Мысли о загадочных планах Ричарда поутихли, сменившись более простой, но оттого не менее гнетущей мыслью: а чья доля лучше? Раба, привязанного к земле? Вольного арендатора, вечно в долгах? Или его — сытого, одетого, но висящего на ниточке чужой, непонятной воли, и к тому же отмеченного клеймом позора в глазах тех, с кем он должен был делить кров?       Он не нашёл ответа. Каждая жизнь казалась своей ловушкой.       Конюшни замка уже виднелись впереди, за последним перелеском. Рокэ пришпорил Грома, желая поскорее закончить путь и уйти от этих тяжёлых дум в привычную рутину чистки стойл. Но когда он выехал на последнюю прямую, ведущую к задним воротам конюшенного двора, он увидел не просто будничную суету.       У колодца стояла знакомая, убогая повозка, запряжённая тощей клячей. А вокруг неё — несколько фигур в потрёпанной, но узнаваемой цыганской одежде. И во главе — староста Марио, его сгорбленная спина и лицо, ставшее ещё более серым и вырезанным за месяц тревог.       Но не это заставило сердце Рокэ ёкнуть и похолодеть. На повозке, связанные верёвками, сидели трое молодых парней. Их лица были избиты до неузнаваемости, одежда в грязи и кровоподтёках. Один из них, с неестественно вывернутой рукой и опухшим, закрытым глазом, был Альберто. Двоюродный брат. Тот, с кем они ещё недавно гоняли по табору самую тощую курицу.       Рокэ замер в седле. Время словно остановилось. Он слышал, как Марио что-то хрипло говорил подошедшему стражнику у ворот, слышал глухие стоны связанных на телеге. Он видел, как Альберто, сквозь опухшие веки, поднял голову. Их взгляды встретились.       В глазах Альберто не было ни страха, ни надежды. Там была только чёрная, всепоглощающая ненависть. Ненависть ко всему: к стражам, к замку, к Марио, который их сдал. И, Рокэ понял это с ледяной ясностью, ненависть к нему. К тому, кто сидел на коне, в тепле и сытости, пока их, провинившихся, везут на расправу. В том взгляде не было вопроса «почему ты здесь?». Там было простое, ясное отождествление: ты — один из них.       Гром фыркнул, почуяв напряжение. Рокэ машинально натянул поводья, заставляя коня свернуть с дороги, чтобы не проезжать прямо мимо этой немой сцены суда и предательства. Он поехал дальним путём, к дальним дверям конюшни, чувствуя, как взгляд Альберто жжёт ему спину.       Он слез с коня, руки его дрожали, когда он расстёгивал подпругу. Шум и запах конюшни, обычно такие успокаивающие, сейчас ничего не значили. Перед глазами всё стояло избитое лицо брата и тот взгляд. И понимание, что та самая «цена», о которой он размышлял, глядя на крестьян, для него только что обрела чёткую, кровавую форму. Цена его сытости, его уроков, его баночки с мазью — лежала там, на телеге, связанная верёвками. И платили её не он, а другие.