Табор уходит в небо

      Рокэ не помнил, как снял с Грома уздечку. Он бросил её и недоуздок на ближайшую перекладину, толкнул в бок зазевавшегося конюшонка-подростка: «Расседлай!» — и, не слушая возмущённого вскрика, уже бежал прочь, по коридорам, ведущим в главный корпус.       Сердце колотилось где-то в висках, в ушах стоял звон. Лицо Альберто. Эта ненависть. Что они с ними сделают? Мысль билась, как птица о стекло. Он должен знать. Герцог… герцог же не… не зверь. Он давал мазь. Он учил буквам.       Приёмная у кабинета Ричарда была пуста. Дежурный слуга, должно быть, отлучился. Массивная дубовая дверь в кабинет была прикрыта, но не закрыта. Оттуда доносились приглушённые голоса. Без раздумий, движимый слепой паникой, Рокэ проскользнул внутрь и прижался в глубокой нише между шкафом и стеной, где тяжёлая портьера скрывала его от чужих глаз. Он затаил дыхание.       Голос Ричарда был ровным, холодным, как лезвие топора. — …украли двух овец у крестьянина из Нерда. Крестьянин — мой держатель. Он платит налог. Его овцы — часть этого оброка. Украсть у него — значит, украсть у меня. Ты это понимаешь, Марио?       Голос старосты звучал сдавленно и жалко: — Понимаю, ваша светлость. Глупые мальчишки… голод толкнул… я их уже сам… — Ты их уже сам избил, чтобы снизить мою вину, — Ричард прервал его без повышения тона. — Это не отменяет факта кражи. Указ короля, который я по своей милости для вас обошёл, гласит: бродяги, пойманные на воровстве, — каторга. На рудники.       В нише Рокэ похолодел. Рудники. Смерть в темноте под землёй. Для Альберто. — Ваша светлость, умоляю… — в голосе Марио послышались слёзы отчаяния. — Они же дети… почти дети… — Дети, которые знали, на что идут, — голос Ричарда не дрогнул. — И которые поставили под удар весь ваш табор. Моё условие было ясным: одно нарушение — изгнание всех.       Наступила тяжёлая пауза. Рокэ слышал, как поскрипывает перо в руке герцога. — Я — не эсперадор, чтобы раздавать всепрощение, — наконец произнёс Ричард. — Но я — хозяин Надора. И моя справедливость — моя. Мальчишек… — он сделал едва уловимую паузу, — высечь плетьми. Публично, у позорного столба в Нерде. Чтобы все видели, что происходит с ворами на моей земле, даже с теми, кто под моей защитой. После чего — вернуть их вам. И если они, или кто-либо ещё из ваших, ступят на путь воровства снова… — голос стал тише, но от этого только страшнее, — следующая остановка — рудники. Для всех причастных. Взрослых — в первую очередь. — Благодарю, ваша светлость! Милость! — захлёбывался Марио. — Благодарю! — Это не милость, — отрезал Ричард. — Это последнее предупреждение. Что до взрослых, что были с ними… им повезло меньше. Они знали, на что толкают молодых. Десять лет на серебряных рудниках. Пусть копают. Может, серебро, которое они добудут, хоть как-то искупит украденных овец. Приводи их. Мой управляющий оформит бумаги.       Скрип сапог, шарканье, низкий поклон. Дверь открылась и закрылась. В кабинете воцарилась тишина.       Рокэ стоял за портьерой, не дыша. В голове звучали слова: «высечь плетьми… публично… десять лет на рудниках…» Это был не крик ярости, не садистское удовольствие. Это был холодный, безличный расчёт. Весы правосудия. Овец взвесили на одной чаше, человеческие жизни — на другой. И Ричард вынес приговор, который считал справедливым и даже, по меркам закона, милостивым.       Добрый? Нет. Он сохранил Альберто жизнь. Но обрёк его на публичное, унизительное мучение и вечное клеймо. Взрослых же, возможно, на смерть под землёй. И всё это — с тем же спокойствием, с которым он втирал мазь в его, Рокэ, ладони.       В этой тишине, пахнущей воском и старыми книгами, Рокэ впервые с абсолютной, леденящей ясностью понял, кто такой Ричард Окделл. Это не монстр из сплетен. Это сама Власть. Холодная, рациональная, страшная в своей непредвзятости. Она могла дать мазь. И она могла приказать сечь плетьми. И то, и другое было частью одного целого — управления, поддержания порядка, сохранения системы, где он, Рокэ, был лишь крошечной, пока что полезной деталью.       Он боялся её теперь больше, чем любых намёков и перешёптываний. Потому что эта Власть не руководствовалась страстями. Она руководствовалась принципами. И это делало её совершенно непредсказуемой и неумолимой для того, кто вырос в мире, где всё решали голод, страх и сиюминутная выгода.       Тихо, крадучись, как мышь, он выскользнул из ниши и из приёмной, не замеченный никем. Он бежал обратно в конюшню, но теперь не от страха за Альберто, а от нового, всепоглощающего страха перед тем, в чьих руках оказалась его собственная судьба.       Обида вспыхнула в Рокэ жгучим, несправедливым углем. Он мыл Грома в дальнем стойле, шкрябая щёткой по крупу с такой яростью, что конь нервно перебирал ногами. Свои. Избитые, связанные, обречённые на порку. А этот… этот холодный камень в кабинете взвешивал их жизни, как торговец на рынке взвешивает гнилую репу! Милость? Какая милость в плетях? Альберто — дурак, да, вор, да. Но он свой. Он из табора. А Ричард… Ричард был чужим. Всё, что он давал — еду, кров, уроки — было лишь платой за что-то, чего Рокэ не понимал. И сейчас это «что-то» обернулось железной пятой, раздавившей его сородичей.       Он бросил щётку в ведро, расплёскивая воду. На него оглянулся Мартин, чинивший сбрую у стены. — Чего кипятишься, парень? Коня задрать хочешь?       Рокэ не ответил. Он вышел из конюшни, натыкаясь на плечо на того самого конюшонка, которому совал Грома. Тот что-то злобно буркнул ему вдогонку, но Рокэ уже не слышал. Он шёл по двору, кулаки сжаты в карманах, и ненавидел. Ненавидел каменные стены, ненавидел чёткий распорядок, ненавидел серые, спокойные глаза герцога, в которых не было ничего человеческого.       Он почти налетел на высокую, сухую фигуру управляющего Уильяма, выходившего из канцелярии с папкой бумаг под мышкой. Старик отшатнулся, очки съехали на нос. — Куда прешь, сорванец? Не видишь, где идёшь? — Простите, — пробормотал Рокэ, пытаясь обойти.       Но Уильям прищурился, вглядываясь в его разгорячённое, обиженное лицо. — Постой-ка. Ты от конюшни? Видал, значит, цыган тех, что привезли?       Рокэ кивнул, сжимая челюсти. — И, поди, думаешь, наш герцог — кровопийца? Что зря он их казнит? — Уильям фыркнул. Его тон был не злым, а устало-снисходительным, как у взрослого, объясняющего очевидное глупому ребёнку. — Пойдём-ка. Просветлю.       Он захватил Рокэ за локоть и почти втолкнул обратно в канцелярию, в маленькую, заставленную шкафами комнатку с конторкой. Швырнул папку на стол и, порывшись, вытащил толстый, потрёпанный фолиант в потёртом кожаном переплёте. — «Свод королевских законов и установлений, включая земельные уложения провинции Надор, правление Его Величества Фердинанда II», — прочёл он вслух заглавие с казённой торжественностью. Открыл, листая пожелтевшие страницы с плотными столбцами текста. — Вот. Статья о бродяжничестве и воровстве. — Он ткнул пальцем. — Читай. Сам. Ты же грамоте учишься.       Рокэ с трудом разбирал вычурные буквы, но смысл уловил: «…лица, не имеющие постоянного места жительства и рода занятий, уличенные в воровстве… подлежат…» Дальше шли слова, которых он не знал. — «Подлежат передаче в каторжные работы на рудники или прииски сроком не менее пятнадцати лет, — продолжил за него Уильям. — А при краже имущества стоимостью свыше пяти серебряных талеров — пожизненно или смертной казни через повешение». — Он посмотрел на Рокэ поверх очков. — Две овцы, хорошие, крестьянские, к зиме откормленные, — это как раз около пяти талеров. А если учесть, что это не первая их проделка — староста сам сознался, что и куры в Нэрде пропадали, и яблоки в саду у мельника… — управляющий свистнул. — По закону, парень, их ждала бы виселица. Или пожизненная каторга. Всех. И твой табор — следом, за укрывательство.       Рокэ стоял, чувствуя, как обида и ярость внутри него начинают замерзать, превращаясь в холодное, неловкое недоумение. — Но герцог… плети… и только десять лет для взрослых… — Именно что «только», — Уильям закрыл книгу с глухим стуком. — Его светлость мог бы применить закон по всей строгости. И его бы похвалили за это в Олларии. А он… он смягчил наказание. Потому что дал вам шанс. И потому, — тут голос управляющего стал тише, суше, — что не любит попусту тратить рабочую силу на виселицах. Каторжник на руднике приносит пользу. Висельник — только запах.       Он сказал это не для утешения, не по приказу герцога. Это была констатация факта, высказанная с циничной прямотой старого служаки, который видел изнанку власти и давно перестал её романтизировать. Его мотив был прост: чтобы глупый цыганёнок не носился с обидой и не наделал глупостей, которые усложнят жизнь ему, Уильяму. — Теперь иди, — махнул он рукой. — И брось хмуриться. Твоим сородичам сегодня крупно повезло. Хоть они этого, идиоты, никогда не поймут.       Рокэ вышел на улицу. Осенний ветер, тот самый, что несколько часов назад пах свободой, теперь казался просто холодным. Обида не ушла, но она перестала быть ясным пламенем. Она смешалась с леденящим пониманием.       Ричард не был ни добрым, ни злым в привычном смысле. Он был… эффективным. Он действовал в рамках жестоких законов, но умудрялся извлекать из них максимум пользы — и для поддержания порядка, и для получения выгоды (каторжник на руднике), и, возможно, даже для сохранения того хрупкого шанса, что он дал табору. Его «милость» была трезвым расчётом. И от этого она была ещё страшнее, потому что не оставляла места ни надежде на человечность, ни утешению в злобе.       Рокэ посмотрел на высокие стены замка. Его враг не был чудовищем. Его врагом была вся эта система — каменная, прописанная в старых книгах, приводимая в действие людьми вроде Ричарда и Уильяма. И он, и Альберто, и все они были лишь мелкими фигурами на её огромной, безразличной доске. И единственный способ не быть раздавленным — было понять правила и научиться двигаться в их рамках. Как учил Мартин стойке. Как Ричард учил буквам.       Он медленно пошёл обратно к конюшне, чтобы дочистить Грома. В голове у него больше не было яростных мыслей. Был только холодный, тяжёлый осадок и новое, неуютное знание.