Табор уходит в небо

      На рассвете у восточных ворот уже ждала лёгкая, но прочная повозка, запряжённая парой выносливых гнедых лошадей. На облучке сидел управитель Элиас — тот самый сухопарый, всегда серьёзный мужчина лет сорока, который сопровождал Рокэ в первый день в замке. Он кивнул мальчику, указывая на кузов. — Садись. Подстелил сено, чтоб не трясло.       Рокэ закинул свой узелок с запасной рубахой, тёплой безрукавкой и завёрнутой в тряпицу книгой, и забрался внутрь. Повозка тронулась, выезжая за ворота, и замок Окделлов начал медленно уменьшаться за спиной, его башни чернели на фоне розовеющего неба.       Первые часы ехали молча. Элиас не был разговорчивым человеком. Он курил трубку, изредка покрикивал на лошадей и внимательно смотрел на дорогу. Рокэ сидел, прислонившись к борту, и смотрел на знакомые, но изменившиеся под снегом пейзажи. Дорога к Нэрду была ухабистой, но знаковой — по ней когда-то везли его в замок как подарок.       Когда Нэрд осталась позади и они свернули на более узкую, заснеженную колею, ведущую к болотистым низинам, Элиас наконец заговорил, не оборачиваясь: — Герцог приказал доставить тебя до самого табора и ждать завтра до полудня. Чтоб без приключений.       Его голос был нейтральным, но в самом слове «приказал» и в тоне «чтоб без приключений» сквозила лёгкая, едва уловимая досада. Дела у него, важного управителя, были свои, а тут — возись с цыганёнком. — Спасибо, — тихо сказал Рокэ, зная, что так положено.       Элиас хмыкнул в ответ и снова погрузился в молчание. Но через полчаса, когда дорога стала совсем плохой и лошади замедлили ход, он вдруг спросил: — Спина-то заживает?       Вопрос был практическим, но Рокэ почувствовал в нём отголоски тех же сплетен. Все в замке теперь знали про его спину. И у каждого было своё мнение, почему герцог так усердно её лечит. — Да, — коротко ответил он. — Уже не так болит. — Герцог человек… внимательный к деталям, — произнёс Элиас с какой-то странной, вымученной нейтральностью. — Если уж взялся за что, доводит до конца. Даже если… предмет требует особого ухода.       «Предмет требует особого ухода». Фраза повисла в морозном воздухе. Рокэ понял. Для Элиаса он был именно предметом. Сложной, хрупкой и, видимо, надоедливой вещью, за которой приходится следить по воле хозяина. Управитель не был злым. Он был профессионалом, который выполнял поручение, но внутренне, вероятно, считал его пустой тратой времени и ресурсов. И все слухи о «любовнике» лишь укрепляли это мнение, добавляя к нему брезгливость.       Рокэ не стал ничего отвечать. Он сжался в своём углу, чувствуя, как радостное предвкушение встречи с семьёй начинает подтачиваться этой холодной, прагматичной неприязнью. Даже вдалеке от замка, в этой пустой зимней степи, он не мог уйти от своего клейма. — Вы давно на службе у герцога? — спросил он, чтобы разрядить тягостное молчание. — С тех пор, как его отец, герцог Эгмонт, был жив, — отозвался Элиас, и в его голосе впервые прозвучала нота чего-то, кроме раздражения. Что-то вроде усталой гордости. — Видал всякое. И хорошее, и… не очень. Нынешний герцог — твёрдый хозяин. Строгий, но справедливый. И умеет ценить верность. — Он сделал паузу и добавил, уже с прежней сухостью: — И не терпит, когда его распоряжения выполняют спустя рукава. Так что сиди смирно и не высовывайся, пока мы там.       Это было предупреждение. И наставление. «Я здесь, потому что приказано. И ты веди себя прилично, чтобы мне не пришлось отвечать за твои глупости».       Рокэ снова замолчал. Он смотрел на убелённую инеем степь, на чёрные островки кустов, и думал о том, как странно устроен мир. Для Ричарда он, возможно, был кем-то большим, чем предмет. Для Элиаса — обузой. Для табора — предателем и «подарком». Для мальчишек — загадкой и источником страха. И никто, кажется, не видел просто его — Рокэ. Цыганёнка, который боится, который скучает по матери, у которого болит спина и который просто хочет, чтобы к нему относились… по-человечески.       Он потянулся к узлу и нащупал через ткань твёрдый переплёт книги. Сказки. Мир, где всё было ясно: добро, зло, герои и чудеса. Туда он сейчас и сбежал бы с радостью. Но повозка тряслась по реальной, холодной дороге, унося его в реальный мир, полный чужих оценок и сложных, невысказанных отношений. И его проводником в этот мир был человек, который видел в нём лишь ещё одну проблему в длинном списке своих обязанностей.

***

      Табор у болот мало изменился. Те же потемневшие от влаги фургоны, те же чадящие костры, запах дыма, рыбы и сырой кожи. Но когда повозка Элиаса остановилась на краю стоянки, жизнь в таборе замерла. Все знали, чья это повозка — герцогская. И все знали, кого она может везти.       Рокэ спрыгнул на землю, чувствуя, как десятки глаз впиваются в него. Он был одет не в лохмотья, а в добротную, тёплую безрукавку и новые штаны, подаренные Ричардом. Он вырос за эти месяцы, вытянулся, и его лицо, хоть и бледное, потеряло ту голодную, детскую округлость. Он был другим. Чужим.       Первой к нему бросилась младшая сестра, Софи. Она вцепилась ему в подол, заплаканная, что-то быстро тараторя на их наречии. Потом подошла Люси, постарше, сдержаннее, просто взяла его за руку и крепко сжала. Их прикосновения были знакомыми, родными, и в груди у Рокэ что-то болезненно дрогнуло.       Потом из фургона вышла мать, Долорес. Она шла медленно, её лицо было измождённым, но не таким опустошённым, как в день его отъезда. Она подошла, долго смотрела на него, словно проверяя, её ли это сын. Потом обняла, быстро, почти стыдливо, и отступила, утирая уголок глаза грязным краем платка. — Заходи, заходи в дом, — проговорила она, и её голос звучал хрипло от непривычки говорить громко.       Внутри фургона было тесно, душно и бедно, как всегда. Но сейчас эта бедность резала глаза. Рокэ сел на знакомую циновку, и наступила неловкая пауза. Все пялились на него, не зная, с чего начать. Первым нарушил молчание дядя Диего, выглядывая из-за занавески своего фургона напротив: — Жив, значит. И… в барском-то виде. Небось, не голодаешь там, в каменном мешке?       В его голосе не было радости. Была тяжёлая, усталая горечь. Для него Рокэ был живым напоминанием о цене, которую они заплатили. — Кормят, — коротко ответил Рокэ, опуская глаза. — Одевают, видать, тоже, — фыркнула тётка Илга, разглядывая ткань его безрукавки. — Шерсть хорошая. Не чета нашему дерьму.       В её тоне была не злоба, а какая-то горькая, беспомощная зависть. Он жил в тепле, сытости, в новых вещах, пока они тут мерзли и выбивались из сил. — А как… как он с тобой? — тихо, почти шёпотом спросила мать, не называя имени. Рокэ почувствовал, как все затаили дыхание. Это был главный вопрос. — Нормально, — сказал он уклончиво. — Работу даёт. Учит читать.       В таборе это прозвучало как маловероятная сказка. Читать? Цыгана? Несколько человек переглянулись с недоверием. — Учит, говоришь? — хрипло рассмеялся чей-то голос снаружи. — Может, и писать научился? Чтоб любовные записочки ему слать?       В фургоне стало тихо. Рокэ почувствовал, как жар бросается ему в лицо. Они знали. Конечно, знали. Слухи дошли и сюда, обрастая самыми грязными подробностями. — Перестань, — резко сказала Долорес, но в её голосе не было силы, только усталость и стыд. — А что, правда же! — не унимался тот же голос. — Все в округе говорят, как герцог его на руках носил после того, как он там обжёгся! Два дня в своей спальне держал! Небось, не только мазью мазал!       Рокэ вскочил. Боль в спине пронзила его, но он не обратил внимания. — Я упал на горн! — выкрикнул он, голос его дрожал от ярости и унижения. — Чуть не сгорел! Он… он просто помог! — Просто помог, — передразнил кто-то. — Ну да, ясно. А поцелуи в телеге — это тоже «просто помог»? Наши-то ребята видели!       Рокэ замер. Значит, и эта история дошла. Искажённая, перевранная, но основа — та же. Он стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как на него смотрят: мать — с болью и страхом, сёстры — с непониманием, остальные — с циничным любопытством или презрением. Никто не видел в нём сына, вернувшегося домой. Видели пешку в большой игре, «любовника» герцога, предателя, который теперь разъезжает в барской повозке. — Он дал мне книгу, — вдруг сказал он, вытаскивая из узла завёрнутый в тряпицу томик. — Сказки. Я… я хотел вам почитать.       Он развернул книгу. Бумага, переплёт, непонятные знаки — всё это было так чуждо здесь, в этом мире дыма и бедности. Смотрели на книгу, как на диковинного зверя. Зависть сменилась недоумением, а затем — новым, ещё более глубоким отчуждением. Он не только стал «ихним». Он стал другим. Существом из мира, где читают книги. — Ладно, хватит, — вздохнула Долорес, забирая у него книгу и осторожно откладывая её в сторону. — Пусть отдохнет с дороги. Идите все. Люди постепенно разошлись, но тягостная атмосфера осталась. Рокэ сидел, глядя на огонь в очаге, и чувствовал себя так, будто провалился в какую-то трещину между мирами. Он не был своим здесь. Но и там, в замке, своим он тоже не был. Он был везде чужаком, объектом для сплетен, зависти и домыслов. И единственный человек, который, казалось, видел в нём что-то иное, был сейчас за много миль отсюда, в своём каменном дворце, где тоже, наверное, ходили слухи. Только гораздо более тихие и куда более опасные.

***

      Вечер тянулся мучительно. Взрослые, сбившись кучками у других костров, разговаривали вполголоса, бросая на фургон Долорес косые взгляды. Разговор шёл о заработках, точнее, об их отсутствии. Голос отца, Алваро, был слышен особенно ясно, полный горечи и бессильной злости: — …за те же доски, что наш брат таскает, мужику из деревни дадут втрое больше! Потому что он «местный», а мы — «бродяги», которым, мол, и так милость оказана, что не гонят! Указ-то указом, а в карман кто заглядывает? Все те же деревенские старшины. Живём, как на углях…       Рокэ сидел внутри, слушая это, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Он был частью этой «милости», купленной ценой его свободы. Каждый их унизительный грош был оплачен его присутствием в замке. И теперь, когда он вернулся, он привёз с собой не помощь, а лишь напоминание об этой сделке.       Сестрёнки, Софи и Люси, смотрели на него большими, испуганными глазами. Они не понимали взрослых разговоров, но чувствовали тяжёлую, злую атмосферу. Чтобы как-то разрядить её, Рокэ потянулся к книге. — Хотите, я вам почитаю? — тихо спросил он. — Сказку. Люси немедленно кивнула, её глаза загорелись любопытством. Софи, осторожнее, тоже придвинулась поближе. Зара, сидевшая в углу и штопавшая что-то, лишь тяжело вздохнула, но не стала запрещать.       Рокэ открыл книгу на знакомой странице — «Сказание о Повелителе Ветра». Он начал читать, сначала неуверенно, спотыкаясь на незнакомых для слуха табора оборотах, но потом, увлёкшись, голос его окреп. Он читал о бушующем море, о корабле, о человеке, который смог договориться с самой бурей.       Девочки слушали, заворожённые. Для них эти слова были чистой магией. Они не понимали половины, но образы возникали сами собой: яростные волны, свист ветра, могучий голос, усмиряющий хаос. Даже Долорес на время отвлеклась от шитья и слушала, в её усталых глазах мелькало что-то вроде тоски по другим, незнакомым мирам.       Снаружи, у соседнего костра, разговор на минуту стих. Взрослые прислушивались к непривычному звуку — ровному, негромкому чтению на талиг, доносящемуся из фургона изгоя. Кто-то фыркнул: — Глядите-ка, учёный выискался. Барина, видно, хорошо ублажает, раз грамоте выучили… Но этот голос быстро затих, придушенный шиканьем других. Пусть злоба и оставалась, но сама картина — цыганский мальчик, читающий книгу своим сёстрам в свете очага — была настолько чужеродной и странной, что на время приглушала даже ненависть. Это было зрелище, которое не вписывалось ни в их картину предателя, ни в картину продажного любимчика. Это было просто… необъяснимо.       Рокэ дочитал главу и закрыл книгу. В фургоне воцарилась тишина, теперь уже не тягостная, а задумчивая. — А что было потом? — прошептала Люси. — Потом буря утихла, и корабль доплыл до берега, — сказал Рокэ. — А Повелитель Ветра стал великим героем. — Ты тоже… герой? — невинно спросила Софи, глядя на его новую, тёплую безрукавку.       Рокэ горько усмехнулся. — Нет. Я не герой.       Долорес подняла на него глаза. — Ты жив. И… здоровье, говорят, поправил там. Это уже что-то. — Её слова были скупыми, но в них не было упрёка. Была усталая благодарность за сам факт, что он дышит перед ней.       Ночь Рокэ провёл на своём старом месте, прижавшись к сёстрам. Было тесно, пахло немытыми телами и дымом, но это был запах дома. Того дома, которого у него больше не было. Он лежал без сна, слушая, как за стеной отец ворочается и вздыхает, и думал о том, какую причудливую, страшную цену заплатили они все. Он — своей свободой и репутацией. Они — своим достоинством и тяжким, полурабским трудом. И всё это — чтобы просто выжить. Не победить бурю, как Повелитель Ветра. А просто… не утонуть.       Утром, прощаясь, мать сунула ему в руку маленький, зашитый в кожу амулет — высушенный корень и три птичьих пера. — От сглаза, — буркнула она, не глядя в глаза. — Там, где ты… там много дурных глаз.       Он взял амулет, кивнул, и больше им не о чем было говорить. Он сел в повозку к мрачному Элиасу, который уже поглядывал на небо, торопясь в обратный путь. Табор снова замер, провожая его молчаливыми, недобрыми взглядами.       Повозка тронулась. Рокэ не оглядывался. Он сидел, сжимая в кармане амулет и чувствуя на спине под одеждой шрам — физическое напоминание о цене, которую заплатил он. А в ушах у него звучали голоса отца и других — горькая, унизительная цена, которую платили они. Две стороны одной и той же монеты. И он, и они, были разменяны в одной и той же жестокой игре. Разница была лишь в том, что ему, в его новой клетке, иногда давали почитать сказки.