Табор уходит в небо

      Шрам зажил окончательно. Остался уродливый, стянутый рубец, но он больше не болел, не зудел и не мешал движению. Пузырёк с миндальным маслом стоял на тумбочке нетронутый уже несколько дней. Ричард на одном из уроков спросил: «Спина?». Рокэ ответил: «В порядке». И больше к этому не возвращались.       Но в этой «нормальности» оказалась странная пустота.       Теперь после урока Рокэ просто кланялся и уходил. Не было причины задерживаться. Не было того тихого ритуала у камина, когда герцог откладывал в сторону перо, подходил с пузырьком, и на несколько минут весь его огромный, сложный мир сужался до размера спины мальчишки. В эти минуты Ричард не был повелителем Надора, заложником придворных интриг или загадкой для своих слуг. Он был просто… человеком, который что-то делал своими руками. И делал это для него, Рокэ.       Теперь этого не было. И Рокэ ловил себя на том, что скучает по этим минутам. Не по самой процедуре — она была безличной. А по тому сосредоточенному вниманию, которое было ему уделено. По тишине, которая была между ними в эти моменты — не неловкой, а почти мирной. По чувству, что он, ничтожный цыганёнок, на это короткое время важен. Не как инструмент, не как ученик, а просто как живое существо, которому больно и которое нужно вылечить.       Он пытался заполнить пустоту — усерднее занимался с Мартином, чаще уходил с мальчишками на задний двор, даже пытался снова вникнуть в их простые игры и разговоры. Но там всегда витала тень сплетен, и он чувствовал себя актёром на сцене, за которым следят сотни глаз. А там, в кабинете, за закрытой дверью, этой сцены не было. Там была только правда тишины и прикосновений. И её теперь не хватало.

***

      Через пару дней после его возвращения из табора, Ричард в начале урока отложил книгу и спросил: — Ну как? Удалось повидаться?       Его тон был обычным, но в глазах читался неподдельный интерес — не праздный, а тот самый, внимательный, который Рокэ начал ценить. — Да, — кивнул Рокэ, опуская глаза. — Повидался. — И как они? — Ричард не спрашивал «как ты», он спрашивал о них. Это тоже было важно. — Живут, — сказал Рокэ, и в его голосе прозвучала та же горечь, что он слышал в голосе отца. — Тяжело. Работа есть, но платят… мало. Очень мало. Говорят, потому что они цыгане.       Он высказал это не как жалобу, а как констатацию несправедливости, которую видел своими глазами. И ожидал в ответ что-то вроде «таков закон рынка» или «они должны быть благодарны, что вообще работают».       Но Ричард не сказал ничего подобного. Он откинулся в кресле, его лицо стало серьёзным, даже усталым. — Знаю, — произнёс он тихо. — Это… болезнь нашего общества. Страх перед чужим. И удобная возможность платить меньше. Я дал им право работать, но не могу заставить каждого лавочника или надсмотрщика быть справедливым. — Он провёл рукой по лицу. — Управляющий докладывал, что арендная плата с них не взимается, лес и рыбу для себя брать разрешено. Но этого, видимо, недостаточно, чтобы покрыть унижение и грабёж при каждой оплате.       В его голосе не было оправданий. Было искреннее сожаление и досада — досада правителя, который видит несовершенство системы, но не может одним махом её исправить. И это сожаление было куда ценнее любых высокопарных слов о милости. — Они… они стараются, — неуверенно добавил Рокэ, не зная, зачем говорит это. — Я в этом не сомневаюсь, — отозвался Ричард. Его взгляд снова стал пристальным, каким бывал во время тех сеансов. — Выживать — это то, что твой народ умеет лучше многих. Жаль, что приходится выживать здесь, на моей земле, и в таких условиях. — Он помолчал. — Я подумаю, что можно сделать. Возможно, установить твёрдые расценки для работ, которые они выполняют на казённых землях. Или найти им постоянного подрядчика, который не станет обманывать. Это сложно, но нужно.       Он говорил не для того, чтобы произвести впечатление. Он просто думал вслух, строя планы. И в этот момент Рокэ увидел в нём не того холодного судью, который взвешивал овец и жизни, а того же самого человека, который мазал ему спину. Человека, который берёт на себя ответственность. Даже за тех, кого общество презирает. — Спасибо, — снова пробормотал Рокэ, и в этот раз это слово означало больше, чем просто вежливость. — Не за что, — Ричард махнул рукой, снова становясь деловым. — Это моя работа. А твоя — учиться. Открой страницу двадцать шестую.       Урок продолжился. Но в воздухе что-то изменилось. Пустота после прекращения процедур осталась, но теперь её заполняло новое понимание. Ричард не просто «заботился» о нём как о вещи. Он видел проблему его народа. И ему было искренне жаль. И он собирался что-то делать. А значит, то внимание, что Рокэ получал, не было случайным или корыстным. Оно было частью чего-то большего — сложного, тяжелого, но настоящего чувства ответственности. И, возможно, чего-то ещё, чего Рокэ не решался назвать, но отсутствие чего он теперь так остро чувствовал.

***

      Через неделю Ричард вызвал Рокэ в кабинет не на урок. На столе лежал не пергамент с хрониками, а аккуратно переписанный на плотной бумаге документ с гербовой печатью Окделлов. — Вот, — сказал герцог, протягивая его. — Копия. Оригинал уже разослан по всем старостам Надора. С завтрашнего дня любой, кто нанимает людей из твоего табора на работу, связанную с казёнными подрядами или на землях, арендованных у короны, обязан платить им не менее трёх четвертей ставки вольного работника. За нарушение — штраф в пользу казны и, при повторении, запрет на найм.       Он говорил сухо, по-деловому, но в его глазах была та же удовлетворённая усталость, что бывает после решения сложной задачи. Он не делал широкого жеста, не ждал бурной благодарности. Он просто исполнил то, что считал нужным. — Элиас завтра утром едет в ту же сторону, — продолжил Ричард. — Можешь поехать с ним. Отвезёшь копию старосте. Пусть знают свои права и покажут это любому, кто захочет их обмануть.       Рокэ взял бумагу. Она была тяжёлой, и не только физически. Это был осязаемый результат. Не пустые слова сожаления, а действие. Ричард услышал его и сделал то, что мог. В груди у Рокэ вспыхнуло что-то тёплое и гордое — не за себя, а за то, что его слова имели вес. Что он, нищий цыганёнок, смог донести боль своего народа до ушей самого могущественного человека в провинции. — Спасибо, — сказал он, и на этот раз его голос звучал твёрдо. — Большое спасибо, ваша светлость.       Ричард кивнул, уже отворачиваясь к другим бумагам. — Иди. И передай своему отцу… что он воспитывал упрямого сына. Иногда это полезное качество.

***

      Дорога на этот раз не была такой тягостной. Элиас, получивший чёткое распоряжение, был даже чуть менее мрачен. Сам факт, что он везёт указ, менял статус поездки с «надзора» на официальное поручение.       В таборе их ждали. Видимо, слухи о готовящемся распоряжении уже просочились. Люди вышли из фургонов, лица напряжённые, полные смеси надежды и недоверия. Борислава, сгорбившись ещё сильнее, подошёл к повозке.       Рокэ, не слезая, протянул ему свёрнутую в трубку бумагу. — От герцога. Указ об оплате.       Староста дрожащими руками развернул лист, пробежался глазами по строчкам (читать он умел достаточно для этого). Его лицо постепенно менялось. Исчезло раболепное ожидание, появилось что-то вроде ошеломлённого облегчения. Он поднял голову, его выцветшие глаза уставились на Рокэ. — Три четверти… — прошептал он. — И штраф за обман… Святые угодники…       Потом он повернулся к толпе и зачитал указ вслух, сбивчиво, но громко. Сначала была тишина, а потом по толпе пробежал гул. Не радостный, нет. Скорее, изумлённый, недоверчивый. Потом кто-то начал аплодировать, другие подхватили. Женщины крестились. Мужчины переглядывались, в их взглядах читался немой вопрос: «Неужели?»       Но когда первые эмоции улеглись, взгляды снова потянулись к Рокэ. И теперь в них не было прежней злобы или презрения. Было нечто иное. Глубокое, циничное понимание. Благодарность? Возможно, где-то на заднем плане. Но на передний вышла железная, неоспоримая уверенность.       Старая Илга громко, нарочито вздохнула и сказала, кивнув в сторону Рокэ своей соседке: — Ну что, видишь? Я же говорила. Раз уж он там у барского бока пригрелся, надо было пользу извлекать. Вот и извлёк. Молодец, парень. Знает, зачем его туда взяли.       Её слова не были злыми. Они были констатацией факта в их картине мира. Никто, абсолютно никто не поверил, что указ — результат справедливого решения герцога или что Рокэ просто передал просьбу. Нет. Он «добился». «Извлёк пользу». Как? Ответ был очевиден для всех, как-то, что на руке пять пальцев. Он был любовником Ричарда Окделла. И теперь использовал своё влияние. Всё было ясно, логично и грязно.       Даже отец, подойдя позже и хлопнув его по плечу, сказал с горьковатой усмешкой: — Ладно, сынок. Вышло… не зря, видно. Хоть какая-то польза от этой… всей истории.       В его словах не было благодарности за помощь семье. Было признание, что «инвестиция» наконец-то начала приносить дивиденды. Рокэ спас их от грабежа, но окончательно похоронил для них себя как сына, как своего. Он стал инструментом, который сработал. И это было всё, что они теперь в нём видели.       Возвращаясь в замок, Рокэ сидел в повозке, сгорбившись, и смотрел на темнеющие поля. Чувство гордости и тепла, что он испытывал утром, было раздавлено. Он сделал что-то хорошее. Но мир вокруг увидел в этом только подтверждение самой гнусной сплетни. И теперь он был окончательно, бесповоротно чужим. И там, в замке, где его считали выскочкой и «любимчиком». И здесь, среди своих, где его считали удачливой шлюхой, продавшейся за власть и крохи с барского стола.       Граница между мирами, по которой он пытался балансировать, рухнула. Он упал. И приземлился в холодном, одиноком пространстве, где его собственные поступки не принадлежали ему, а были лишь отражением чужих грязных фантазий. Единственный человек, который, возможно, видел в нём нечто иное, был далеко, за каменными стенами, и даже его добрый поступок лишь сильнее приковал к Рокэ ярлык, от которого, кажется, не было спасения.