Табор уходит в небо

      Праздничная вакханалия внизу, в общем зале, достигла апогея. Гул, пьяные песни и запах перегара поднимались даже в конюшню, где царил свой, более спокойный хаос. Полувыпитые кружки стояли на перекладинах, конюхи и кучера, не отлучавшиеся от лошадей, по-своему отмечали, перебрасываясь похабными шутками и делясь тайными запасами самогона. Воздух был густым от пара лошадиного дыхания, касеры и пота.       Рокэ был здесь не из-за обязанности. Он пришёл к Моро. В деннике, при свете единственного фонаря, он расчёсывал спутанную гриву жеребца, заплетая мелкие, тугие косы — старая цыганская примета для укрощения строптивого нрава. Конь стоял смирно, лишь изредка поводя ухом, прислушиваясь к негромкому бормотанию Рокэ. Это был их островок тишины в море праздничного грохота.       Тень в проходе заставила Рокэ вздрогнуть. В дверях денника стоял Ричард. Он был без плаща, в одном камзоле, и в руках у него был недопитый бокал вина. Вид у него был расслабленным, не таким, как обычно — холодные грани лица казались чуть сглаженными, а взгляд — менее острым. — Продолжай, — сказал он тихо, прислонившись к косяку. — Не мешай.       Рокэ, сбитый с толку, кивнул и продолжил свою работу. Ричард наблюдал молча, изредка отпивая вино. Его присутствие было необъяснимым, но не угрожающим. Скорее, созерцательным. Как будто он пришёл посмотреть на редкое, мирное зрелище — дикого коня, доверившегося дикому мальчишке. — Он признаёт в тебе родственную душу, — наконец произнёс Ричард, его голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Одиночек чуют за версту. — Он просто злой, — буркнул Рокэ, не оборачиваясь. — Злость — часто маска для страха. Или боли. Как и у людей.       Они помолчали. Ричард задал ещё пару вопросов о том, как ест Моро, не пытался ли лягаться сегодня. Разговор был нейтральным, деловым, но в этой обстановке, под мягкий скреб щётки и фырканье коня, он приобрёл какую-то необычную лёгкость. На несколько минут Ричард перестал быть герцогом, а Рокэ — клейменым любимчиком. Они были просто двумя людьми у денника с трудной лошадью.       Потом Ричард отодвинулся от косяка, поставил бокал на ближайшую тумбу и, кивнув на прощание, ушёл в сторону выхода, растворившись в полумраке конюшни. Он забыл на той же тумбе свои перчатки — тонкие, кожаные, расшитые по краю серебряной нитью.       Рокэ, закончив с гривой, вышел из денника, чтобы запереть его. Он уже тянулся к щеколде, когда из-за угла, от группы особенно громко ржавших у водопойных колод конюхов, отделилась фигура. Это был Гарс, один из старших грумов, здоровенный детина с лицом, раскрасневшимся от выпивки. От него разило перегаром и агрессией. — А, наш барский фаворит! — гаркнул он, пошатываясь. Глаза его блестели мутным, похабным огнём. — Что, одного барина мало? Коня тебе подарил, а ты всё равно тут торчишь, всем видом своим дразнишь?       Рокэ попытался пройти мимо, прижимаясь к стене, но Гарс перегородил ему путь. — Куда спешишь, красавчик? Я ж вижу, ты тут один, без своего высокого покровителя… Может, и мне перепадёт немного барской милости? А? — Он протянул жилистую, грязную руку, чтобы ухватить Рокэ за подбородок.       Инстинкт сработал быстрее мысли. Рокэ рванулся назад, рука Гарса пролетела мимо. Ярость, копившаяся месяцами от унижений, намёков, этого всепроникающего презрения, вдруг вырвалась наружу. Он не думал о последствиях. Он видел только пьяную рожу, оскалившуюся в грязной ухмылке, и слышал те же слова, что звучали в сплетнях. — Отстань! — крикнул он, отскакивая ещё дальше. — Ой, как зашипел! — захохотал Гарс и сделал новый выпад, на этот раз пытаясь схватить его за рубаху.       Рокэ, помня уроки Мартина, не побежал. Он присел, сделал короткий выпад вперёд и со всей силы ударил кулаком в солнечное сплетение наклонившегося к нему мужчины. Удар был отчаянным, но точным. Гарс ахнул, согнулся пополам, но не упал. Ярость в его глазах сменилась звериной злобой. — Ах ты, цыганская шлюха! — взревел он и, выпрямившись, занёс огромный кулак для размашистого удара.       В этот момент из темноты прохода раздался ледяной, режущий пьяный гам голос: — Что здесь происходит?       Ричард стоял в пяти шагах. Он вернулся за перчатками. Его лицо, секунду назад расслабленное, теперь было белым от ярости. Но не шумовой, не крикливой. Это была тихая, смертоносная ярость, от которой кровь стыла в жилах. Его глаза перебегали с Гарса, застывшего с занесённой рукой, на Рокэ, прижавшегося к стене с поднятыми в защите кулаками, на его испуганное, искажённое отвращением и страхом лицо.       Тишина в конюшне стала абсолютной. Даже пьяные конюхи замерли, поняв, что праздник окончен.       Расправа была мгновенной и яростной. Рокэ даже не успел понять, что происходит. Одна секунда — огромный кулак Гарса занесён над ним, следующая — Ричард был между ними. Не крик, не приказ. Молчаливый, стремительный удар, точный и сокрушительный, в челюсть нагнувшегося грума. Хруст кости прозвучал громче, чем пьяные крики. Гарс рухнул на пол, заливаясь кровью и хрипя.       Ричард не стал смотреть на поверженного. Он резко обернулся к Рокэ, его лицо было бледным от гнева, но руки, протянутые к мальчику, были осторожными. — Всё в порядке? — его голос, всегда такой ровный, сорвался на хриплый, прерывистый шёпот. — Он тебя не тронул? Мой хороший, ты цел?       Рокэ, всё ещё прижатый к стене, мог только кивать, захлёбываясь воздухом. Он не был ранен, только шок и отвращение сковывали тело.       Не дожидаясь ответа, Ричард наклонился, легко, как перышко, подхватил его на руки — так же, как выносил из горящей кузницы. Одной рукой он крепко обхватил его под спину, другой прижал его голову к своему плечу, ладонь легла на затылок, пальцы вцепились в волосы не грубо, а с какой-то отчаянной, защищающей силой. Его щека на секунду прижалась к виску Рокэ — быстрый, инстинктивный жест, проверка: жив, цел, здесь. — Всё хорошо, — прошептал он прямо в его волосы, его голос гудел у самого уха, заглушая грохот собственного сердца. — Я здесь. Ничего не бойся.       Только убедившись, что мальчик в его руках и не ранен, он понёс его прочь, не выпуская из объятий, как будто боясь, что стоит отпустить — и Рокэ снова окажется в опасности. Всю короткую дорогу до каморки его рука продолжала ритмично гладить Рокэ по спине, сквозь ткань рубахи, твёрдыми, успокаивающими движениями — не как любовник, а как взрослый, пытающийся унять дрожь испуганного ребёнка. Это был слепой, животный рефлекс: опасность — надо прикоснуться, надо удержать, надо защитить.       Втолкнув его в каморку, зажёг свечу и усадив на табурет, Ричард не сразу отпустил его плечо. Он ещё секунду стоял над ним, его пальцы сжались на костлявом суставе, словно давая последнюю, твёрдую порцию уверенности: я рядом, ты под защитой. Потом, с видимым усилием, заставил себя отпустить и отступил, опускаясь на край стола напротив. Его дыхание постепенно выравнивалось, но тень ярости и этой странной, опекающей тревоги ещё не сошла с лица. — Этот человек будет казнен и больше никогда не появится в моих владениях, — начал он ровно, но в голосе всё ещё дрожала сталь. — И если у кого-то ещё возникнут подобные мысли, их ждёт то же самое. Ты в безопасности. По крайней мере, от такой… грубой формы глупости.       Он помолчал, изучая лицо Рокэ. — Но я не слепой, Рокэ. И не глухой. Я знаю, что говорят. И понимаю, почему.       Рокэ сжался внутри, ожидая самых страшных слов. Вот сейчас он скажет что-то ужасное. Признается. Потребует.       Но Ричард сказал иное. — Ты красив. Не по-девичьи. По-звериному. В тебе есть дикая грация, особенно когда ты двигаешься — с конём, с рапирой, даже когда просто идёшь. Это приятно глазу. Как приятно смотреть на хорошо сложенного жеребца или на статую, в которой мастер уловил саму суть движения.       Его голос был спокойным, аналитическим. В нём не было страсти, только констатация факта, как если бы он оценивал качество стали для нового клинка. — И я понимаю, — продолжил он, и в его тоне впервые прозвучала та самая, сложная, тяжёлая нота, — что для тебя эта красота — проклятие. Она привлекает не тот взгляд. Не восхищение, а алчность. Не уважение, а похабное любопытство. И мне жаль, что так вышло. Что то, что должно радовать, становится причиной твоих страданий.       Он поднялся, сделал шаг вперёд. Рокэ замер, но Ричард лишь медленно, почти невесомо, коснулся тыльной стороной пальцев его щеки. Прикосновение было прохладным и удивительно нежным. Затем он провёл большим пальцем по скуле, словно стараясь запомнить её линию, и осторожно, почти отечески, заправил выбившуюся прядь тёмных волос за его ухо.       Это было прикосновение к эстетическому объекту. К произведению искусства. К чему-то хрупкому и ценному, что нужно оберегать, но не желать. В нём не было ни тени того, что так пугало Рокэ в намёках и взглядах других. Была лишь… грустная признательность за красоту и сожаление о бремени, которое она несёт. — Ты не виноват в том, как выглядишь, — тихо сказал Ричард, отводя руку. — И не должен страдать из-за этого. Моя задача — следить, чтобы ты не страдал. Но полностью оградить тебя от людской глупости я не могу. Тебе придётся учиться быть сильнее их. Как этот твой конь. Его сила и ярость — его защита. Тебе нужно найти свою. Не злобу. А силу. Твёрдость. Которая заставит таких, как Гарс, даже в пьяном угаре думать дважды.       Он отошёл назад, к двери. — Перчатки я забрал. Ложись здесь, если не хочешь идти в общий зал. Никто не посмеет тебя потревожить.       И он вышел, закрыв за собой дверь, оставив Рокэ в одиночестве с трепещущим пламенем свечи и с новым, оглушительным знанием.       Ричард Окделл видел его красоту. Признавал её. Находил в ней эстетическое удовольствие. Но не желал его. Он сожалел о том, что эта красота причиняла Рокэ боль. И брал на себя ответственность защищать его от самых грубых последствий.       Это было не то, чего боялся Рокэ. Это было что-то иное. Более сложное, более тонкое и, в каком-то смысле, более пугающее. Потому что теперь ясно было: его страх перед домогательствами герцога был беспочвенен. Настоящая опасность таилась вовне, в грязных умах и похотливых руках таких, как Гарс. А Ричард… Ричард был его щитом. Странным, холодным, непонятным, но щитом. Который одновременно и признавал его уязвимость, и требовал от него стать сильнее.       Рокэ лёг на жёсткую походную кровать, уставившись в потолок. Дрожь понемногу уходила. Внутри царил не хаос, а странная, ледяная ясность. Он был красив. Это была его слабость. И его сила, если он найдёт, как ей управлять. А Ричард… Ричард был тем, кто видел и то, и другое. И, кажется, решил помочь ему превратить одно в другое. Ценой своей защиты и своих… эстетических предпочтений. Это было странно. Непривычно. Но впервые за долгое время Рокэ чувствовал не унижение, а что-то вроде… горького достоинства. Его красота была проблемой, которую признали на самом высоком уровне. И с этой проблемой теперь надо было как-то жить. Не прятаться, а жить. И, возможно, даже использовать. Как Моро использовал свою ярость.