Табор уходит в небо

      Бессознательное желание быть рядом с эреа Айрис стало для Рокэ чем-то вроде внутреннего компаса. Он ловил моменты, когда она, закончив утренние распоряжения, могла выйти на террасу с чашкой чая. Он находил причины оказаться поблизости, не смея заговаривать. И каждый раз её лёгкий, отстранённый кивок наполнял его теплом.       Именно это чувство привело его в тот вечер в южный коридор. Он шёл на цыпочках, когда из-за приоткрытой двери её будуара донёсся её голос. Резкий, лишённый обычной ледяной собранности. — Ричард, мы должны поговорить об этом мальчике. — пауза. — Это становится опасным. Слухи уже не просто множатся по углам. Это обсуждают в тавернах за стенами. «Герцог Надора и его цыганский мальчик». Это привлекает ненужное внимание. Внимание и короля, и моего мужа…       Ричард ответил ровно, почти бесстрастно: — Слухи о моих якобы извращённых вкусах — лучшая ширма, какую только можно придумать. Людское воображение лениво. Увидев простое, пусть и грязное объяснение, они не станут копать глубже, ища сложное. Это отличный щит. — Щит, который притягивает стрелы! — в голосе Айрис прозвучало раздражение. — Ты думаешь, мой муж или придворные остановятся на «простом объяснении»? Нет! Они начнут с него, а потом пойдут дальше. Начнут интересоваться, почему ты, наследник древней фамилии, до сих пор не женат. Почему я, твоя сестра, так часто навещаю тебя в этом глухом углу. Любое пятно на репутации — это трещина, Ричард. В неё начинают заглядывать.       Последовала тяжёлая пауза. Когда заговорила Айрис снова, её тон изменился. Стал тише, с надрывом, выдавая то, что она пыталась скрыть за рассудочностью. — Я видела его сегодня. В саду. Он смотрел на меня такими преданными глазами. Как щенок. И ты позволил ему быть рядом. Зачем? Чтобы он везде ходил за тобой… или за мной по пятам? — Он молод. И впечатлителен. Ты для него — существо из другого мира, — ответил Ричард, и в его голосе впервые появилась усталая терпимость. — Он не представляет угрозы, Айрис. — А если представит? — её шёпот стал ядовитым. — Если эти «преданные глаза» однажды увидят слишком много? Если он станет не просто твоим увлечением, а… кем-то важным? — Голос её сорвался, превратившись в сдавленный, полный боли шёпот. — Я была в саду сегодня… Там так красиво… Солнце, почки… Я представила, что у тебя кто-то есть. По-настоящему. Что ты женишься. На какой-нибудь эреа из приличной семьи. И она будет здесь жить. Ходить по замку, распоряжаться тут… — голос её сорвался. — Я этого не вынесу, Дикон. Чужая женщина будет приказывать подрезать мои розы, сажать гортензии там, где я хочу ирисы… Она будет хозяйничать на моей кухне, переставлять мебель в моей библиотеке… — она замолчала, задыхаясь. В тишине было слышно, как сжимается сердце Рокэ где-то у двери. — …Я просто не вынесу, — выдохнула она, и это уже было не обсуждение, а признание. — Не вынесу, как чужая будет хозяйничать в замке моего… моего брата… В нашем замке. Любой слух, любая сплетня — это шаг к тому, что всё может измениться. Навсегда.       Рокэ не услышал ответа Ричарда. Он уже отпрянул от стены, оглушённый. Его ум, отказываясь понимать глубину услышанного, цеплялся за обрывки: «щит… притягивает стрелы… преданные глаза… не вынесу… наш дом».       Последние слова прозвучали как стон, полный такой безысходной, болезненной собственнической тоски, что у Рокэ перехватило дыхание. Это была не ревность сестры. Это было что-то глубже, темнее, уходящее корнями в их общее прошлое, в какие-то тайны, о которых он мог только догадываться. Замок, их детство, их мир — всё это было для Айрис не просто имуществом, а частью её самой. И угрозой этому миру был не он, Рокэ, не какая-то мифическая жена, а сама возможность нормальной жизни Ричарда. Возможность, которую он, своим присутствием, своей двусмысленной ролью, невольно отодвигал.       Рокэ не слышал ответа Ричарда. Он уже отпрянул от стены и почти бежал по тёмному коридору, не чувствуя под собой ног. В ушах гудело: «Правда о нас… наш замок… не вынесу…»       Он добежал до конюшни, до своего дальнего денника, и упал на колени рядом с Вихрем, судорожно хватая ртом холодный, пахнущий навозом воздух. Его мир, который только начал обретать какие-то контуры, снова рушился. В груди была пустота, которую раньше заполняло тёплое, глупое восхищение. Теперь там зияла дыра, пробитая холодной правдой: он был пешкой в чужой, давней, болезненной игре между братом и сестрой. Его красота, его присутствие, даже слухи о нём — всё это было лишь инструментами в их руках.       Эреа Айрис, его безупречная, сильная эреа Айрис, оказалась… испуганной, раненой, почти истеричной женщиной, которая видела в нём угрозу. Не потому что он был уродлив или недостоин. А потому что он был знаком. Предметом слухов, которые могли привлечь ненужные взгляды к их тайнам. И любовь, которую он к ней чувствовал, была смешной и жалкой иллюзией. Для неё он был всего лишь тенью, бродящей по саду, которая однажды могла отбросить не ту тень и привлечь внимание к тем, кто прятался в глубине.       И Ричард… Ричард кричал. Кричал от отчаяния и ярости, защищая своё решение. И готов был сорваться в какую-то бездну, чтобы защитить их общую тайну. Тайну, которая была страшнее слухов о педофилии.       Рокэ обхватил руками голову. Шпильки впились ему в ладони. Он думал, что привлекателен. Думал, что его красота может нравиться. А она была всего лишь разменной монетой в какой-то чужой, страшной игре между братом и сестрой. Он был пешкой, которую Ричард поставил на доску, чтобы отвлечь внимание от настоящей жертвы. Игрой, которую Айрис ненавидела, потому что это была игра, в которую она не могла играть по-настоящему.       Он сидел на холодном полу, прижавшись лбом к деревянной перегородке, и слушал, как Моро тихо переступает рядом. Конь, казалось, чувствовал его смятение. Рокэ больше не чувствовал тепла от её комплимента. Он чувствовал только ледяной ужас от понимания, как глубоко он запутался в чужих жизнях, чужих грехах и чужих больных, несбыточных мечтах о замке, где никто чужой никогда не посмеет подрезать розы.       После той ночи в конюшне что-то в Рокэ сломалось и затвердело одновременно. Тёплый, наивный свет, в котором он видел эреа Айрис, погас, оставив после себя холодное, трезвое понимание. Она больше не была для него сияющим идолом. Она была сложным, опасным, ранимым человеком, чьи мотивы были далеки от тех, что он ей приписывал.       Его поведение изменилось мгновенно и заметно. Он перестал искать с ней встреч. Если раньше его маршруты по замку петляли в надежде мельком её увидеть, то теперь он выбирал самые прямые и пустынные пути. Увидев её вдалеке, он сворачивал в сторону или замедлял шаг, позволяя ей уйти. Его почтительные поклоны, если их нельзя было избежать, стали механическими, лишёнными того лучистого внимания, которое он вкладывал в них раньше.       Однажды они столкнулись нос к носу в узком коридоре у оранжереи. Рокэ, несший ящик с садовым инструментом, замер, опустив глаза. — Миледи. — Мальчик, — её голос прозвучал как обычно — ровно, без эмоций. Но в её взгляде, скользнувшем по нему, он уловил лёгкое, мгновенное удивление. Как будто она заметила отсутствие чего-то привычного — того самого щенячьего восторга в его глазах. — Ты что-то делаешь в саду? — Нет, миледи. Отношу инструменты в кузницу, — ответил он монотонно, не поднимая головы. — А, — она кивнула и прошла мимо, не сказав больше ни слова. Но Рокэ почувствовал её взгляд на своей спине ещё несколько секунд. Не оценивающий, а вопрошающий. Она что-то поняла. И это, возможно, её насторожило.       Его отношение к Ричарду стало ещё более сложным. Страх перед возможным сексуальным интересом, который почти исчез, сменился другим, более глубинным страхом — страхом быть инструментом. Ричард был для него по-прежнему и защитником, и учителем, фигурой огромной власти и значения. Но теперь Рокэ видел в нём ещё и холодного стратега, который был готов использовать его, мальчика, как «живой щит» для прикрытия какой-то тёмной семейной тайны. Той самой, о которой они говорили с Айрис.       Что за тайна? Этот вопрос теперь преследовал его. Он ловил себя на том, что пытается собрать обрывки воедино. Подслушанные фразы: «если это всплывёт при дворе…», «твоего мужа волнует только его влияние…», «ты хочешь, чтобы они узнали, что я ещё хуже?», «что мы…». Ричард был готов, чтобы его считали педофилом, лишь бы не раскрылось нечто другое. Нечто, связанное с Айрис. Что могло быть хуже? И почему это касалось её мужа и его положения?       Рокэ не был наивен. Он вырос в таборе, где кровосмесительные связи, пусть и осуждаемые, иногда случались в замкнутых семьях. Но мысль об этом казалась слишком чудовищной, слишком огромной, чтобы быть правдой о его герцоге и его сияющей сестре. И всё же… их странная, болезненная связь, её истеричная ревность к любой потенциальной невесте, его ярость при намёке на разоблачение… это указывало на что-то глубоко извращённое и спрятанное.       Он не знал. И боялся узнать. Потому что если это было правдой, то он был заложником не просто сплетен, а настоящего, смертельно опасного секрета. И «защита» Рокэ Ричардом была не милостью, а необходимостью — держать его близко, чтобы контролировать, чтобы он случайно не наткнулся на правду или не проболтался.       Эти мысли отравляли даже самые простые моменты. Теперь, когда Ричард смотрел на него своим сложным, изучающим взглядом, Рокэ видел в нём не только наставника, но и тюремщика, оценивающего прочность клетки. Когда герцог одобрительно кивал, правильно решённой задаче, Рокэ задавался вопросом: доволен ли он его успехами или тем, что инструмент остаётся острым и послушным?       Единственным безопасным местом оставались конюшня и Моро. С диким жеребцом всё было честно. Его ярость была прямой, его недоверие — простым. Его не использовали. С ним можно было бороться и договариваться, и победа в этой борьбе принадлежала только тебе.       Однажды вечером, когда Рокэ особенно мрачно чистил сбрую, к нему подошёл Мартин. Старик молча постоял рядом, наблюдая за его резкими, почти яростными движениями. — Что, барские гости надоели? — хрипло спросил он наконец.       Рокэ пожал плечами. — Нет. Всё как обычно. — Врёшь как сивый мерин, — отрезал Мартин. — Раньше как зайчик на лугу скакал, лишь бы герцогиню увидеть. А теперь от неё, как чёрт от ладана, шарахаешься. И на уроках у Герцога сидишь, будто на иголках. Поссорился с обоими? — Нет, — снова коротко ответил Рокэ, с силой оттирая пятно на коже. — Гм, — Мартин плюнул в солому. — Ну, твоё дело. Только запомни, парень: в больших домах большие тайны. И чем они больше, тем они опаснее. Умные головы их не вынюхивают, а делают вид, что носа не имеют. Потому что нашедшего — либо покупают, либо хоронят. Ты не купной. Так что носа у тебя нет. Понял?       Он хлопнул Рокэ по плечу, отчего тот вздрогнул, и ушёл, оставив его с открытым ртом. Мартин видел сквозь камень. И его совет был не про преданность, а про выживание. «Носа у тебя нет». То есть: не пытайся понять. Не копай. Делай своё дело и не задавай вопросов.       Но было уже поздно. Он уже подслушал. Уже начал копать. И теперь ему приходилось жить с этим знанием — знанием, что он живёт среди теней, что его судьба завязана на какой-то страшной, скрытой правде, и что даже те, кто его защищает, делают это не только ради него. Его детское обожание к Айрис умерло. Его доверие к Ричарду дало трещину. Осталась только осторожность, похожая на ту, с какой он подходил к Вихрю в первые дни: уважение к силе, готовность отпрянуть от внезапного движения и понимание, что твоя безопасность зависит от того, насколько правильно ты читаешь язык чужой, дикой души. Только на сей раз души были не лошадиные, а человеческие. И гораздо более опасные.