Табор уходит в небо

      Лето в Надоре достигло своей знойной, зелёной середины, когда эреа Айрис объявила о своём отъезде. Дела в столице, якобы, требовали её присутствия. В замке вновь закипели сборы, но на сей раз Рокэ наблюдал за ними с холодным, почти равнодушным интересом. Суета казалась ему теперь театральной постановкой, за которой скрывалась не радость от предстоящей дороги, а необходимость вернуться к другой, столичной роли.       В день отъезда он стоял в тени конюшни, наблюдая, как её карету запрягают теми самыми выхоленными гнедыми. Айрис вышла на крыльцо. Она была одета в дорожное платье цвета пыльной охры, её лицо под широкополой шляпой было спокойным и непроницаемым. Она обменялась с братом короткими, деловыми фразами, кивнула управляющему, дав последние указания на время своего отсутствия. Её взгляд, скользнув по двору, на миг задержался на знакомой тёмной фигуре у конюшни. Рокэ встретил этот взгляд без прежнего трепета. Просто смотрел. Она, казалось, что-то искала в его глазах — ту самую преданную теплоту, следы его прежнего обожания — и не нашла. На её идеально спокойном лице ничего не дрогнуло, лишь веки на мгновение опустились, будто отсекая ненужный предмет от поля зрения. Затем она повернулась, Ричард помог ей подняться в карету, дверца захлопнулась. Кортеж тронулся, поднимая облако золотистой пыли.       Рокэ выдохнул. Не с облегчением от того, что угроза миновала — он больше не считал её угрозой в обычном смысле. Скорее, с чувством, что сложный, напряжённый спектакль, в котором он невольно стал статистом, наконец-то закончился. Теперь можно было вернуться к простой, понятной рутине: Моро, кузница, уроки. Рутине, в которой он всё ещё был пешкой, но хотя бы понимал правила игры.       Однако Ричард, как оказалось, заметил больше, чем показывал. Несколько дней спустя, на очередном уроке, атмосфера в библиотеке была густой. Рокэ отвечал на вопросы правильно, но монотонно, словно заученный текст. Его глаза избегали встречи с глазами герцога, блуждая по страницам книг или по узорам на ковре.       Ричард отложил перо и откинулся в кресле. — Что-то случилось, Рокэ? — спросил он прямо. Его голос был ровным, но в нём висела не заданная до конца часть вопроса: «Почему ты изменился?» — Нет, ваша светлость. Всё в порядке, — ответил Рокэ, уставившись в раскрытый фолиант. — В порядке? — Ричард повторил медленно. — Моя сестра уехала. Ты перестал метаться по замку в надежде увидеть её тень. На уроках ты присутствуешь телом, но твой ум явно где-то далеко. Это не похоже на «всё в порядке».       Рокэ почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Ричард наблюдал. Всегда наблюдал. — Я просто понял, что это бесполезно, — сказал он, подбирая максимально нейтральные слова. — Эреа Айрис — важная персона. А я — слуга. Нечего было и надеяться на… на внимание. — На внимание? — Ричард прищурился. — Или на что-то большее? Несколько недель назад ты светился, как фонарь, когда речь заходила о ней. А теперь говоришь о «бесполезности», как старик, потерявший последний медяк. Что случилось за эти недели? Тебя кто-то обидел? Сказал что-то?       Вопросы сыпались точными, как выстрелы. Ричард пытался выманить правду, нащупать слабину. — Нет, — упрямо повторил Рокэ. — Никто ничего не сказал. Я сам всё понял. — Что именно ты понял? — настаивал Ричард. Он встал и медленно обошёл стол, приближаясь. Его присутствие, обычно давящее, сейчас ощущалось как физическое давление. — Говори.       Рокэ поднял на него глаза и впервые за долгое время посмотрел прямо. В глазах Ричарда он увидел не гнев, а озабоченность, смешанную с досадой и тревогой. Герцог беспокоился. Но о чём? О его душевном состоянии? Или о том, что мальчик мог что-то узнать, о чём-то догадаться и теперь отдаляется, становясь непредсказуемым? — Я понял своё место, ваша светлость, — произнёс Рокэ чётко, и в его собственном голосе прозвучала незнакомая ему самому твёрдость. — И понял, что в большом доме есть вещи, которые слугам лучше не видеть и не слышать. И уж тем более — не обсуждать.       Тишина повисла тяжёлым, звенящим колоколом. Ричард замер, его лицо стало каменным. Взгляд, который он устремил на Рокэ, был уже не вопрошающим, а оценивающим, сканирующим. Он понял намёк. Понял, что мальчик не просто «разочаровался». Он что-то услышал. — Кто-то что-то сказал тебе, — констатировал Ричард, и это уже было не вопросом. — Нет, — снова солгал Рокэ, опуская глаза. — Я сам додумал. Достаточно было посмотреть.       Он солгал, чтобы защитить себя. Признание в подслушивании могло обернуться чем угодно — от гнева до… он не знал чего. Лучше сделать вид, что он просто сделал правильные выводы из того, что видел.       Ричард долго смотрел на него, будто пытаясь проникнуть сквозь эту новую, внезапно выросшую стену. Потом медленно вернулся на своё место. — Умение вовремя отвести глаза и заткнуться — ценный навык, — наконец сказал он, и в его голосе звучала усталая горечь. — Иногда — спасительный. Хорошо, что ты его усвоил.       Урок продолжился, но напряжение не спало. Ричард больше не пытался вызнавать. Он вёл занятие, но его внимание было приковано к Рокэ, будто тот превратился из ученика в сложную, потенциально опасную диковину. А Рокэ чувствовал это внимание каждой клеткой кожи. Он был нем как рыба, но его молчание кричало громче любых слов. И Ричард этот крик услышал.       Вечером, сидя в своей каморке, Рокэ понимал, что перешёл некую черту. Он больше не был наивным мальчишкой, которого можно было успокоить подарком или добрым словом. Он стал тем, кто знает, что не знает всего, но догадывается о слишком многом. И эта его новая роль — молчаливого, отстранённого знатока чужих тайн — была, пожалуй, самой опасной из всех, что ему приходилось играть в стенах этого замка. Но и самой честной. Потому что теперь он хотя бы видел клетку, в которой сидел. И понимал, что его охранник знает, что он её видит.       Решение было оглашено на следующем утро после того напряжённого урока. Ричард вызвал Рокэ не в библиотеку, а в свой кабинет. На столе лежали не книги, а срочные донесения с границ и списки поставок. — Элиас едет к лесникам завтра утром, — начал герцог, не поднимая глаз от бумаги. — Ты поедешь с ним. Проведаешь свой табор. Побудешь там пару дней.       Рокэ замер. Ещё несколько месяцев назад такие слова вызвали бы в нём вспышку радости и тоски. Сейчас они упали в душу тяжёлым, холодным камнем. — Ваша светлость? — осторожно спросил он. — Ты давно не видел родных, — продолжил Ричард, наконец взглянув на него. Его лицо было усталым и непроницаемым. — И… тебе, кажется, нужно побыть на свежем воздухе. Отвлечься. Вспомнить, откуда ты родом. — Он сделал небольшую паузу, и в этой паузе повисло невысказанное. Вспомни, кто ты и где твоё место. — Когда вернёшься, мы поговорим.       Последняя фраза прозвучала не как обещание, а как приговор, отложенный до определённой даты. «Мы поговорим» — о чём? О его «месте»? О том, что он «услышал» или «додумал»? О его новой, опасной осведомлённости? — Да, ваша светлость, — автоматически ответил Рокэ, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — И возьми Моро, — добавил Ричард, возвращаясь к бумагам, как будто речь шла о самой незначительной детали. — Пусть тоже разомнётся. И тебе будет удобнее. Теперь это твоя лошадь.       Дар, который когда-то был символом доверия и вызова, теперь казался частью того же послания. «У тебя есть что терять. Красивая лошадь. Семья. Всё это — милость. И милость можно отозвать».       Путь до табора, который теперь стоял у озера, прошёл в гнетущем молчании. Элиас, как всегда, был угрюм, но на сей раз его молчание казалось Рокэ соучастием в некоем заговоре. Каждый стук копыт Моро по дороге отдавался в его висках: угроза, угроза, угроза.       Табор встретил его иначе, чем в прошлый раз. Страх и циничное уважение после указа сменились настороженным, но более спокойным принятием. Они выжили. Заработали. Место у озера было спокойным. Увидев Рокэ на собственном, пусть и диковатом, но явно породистом жеребце, они переглянулись. Это был уже не мальчик, которого отдали в позорную службу. Это был… кто? Посланник? Надсмотрщик? Живое напоминание о власти герцога, который мог дать работу, а мог и забрать всё.       Мать, Долорес, обняла его быстро и сухо, её глаза быстро оценили его одежду, осанку, того самого Моро на привязи неподалёку. — Жив, — буркнула она. — Здоров. Конь у тебя… лихой. — Его светлость подарил, — глухо сказал Рокэ. — Видно, — только и ответила она, и в этом слове был весь их новый мир: отдалённость, непонимание и приглушённый страх перед этой непонятной «милостью».       Отец, Алваро, похлопал его по плечу, но в его глазах не было радости. — Говорят, у вас там барыня столичная гостила. Всё в порядке?       Вопрос был не о нём. «Всё в порядке?» означало «Не навлекли ли мы на себя гнев из-за тебя?». — Всё в порядке, — солгал Рокэ. — Она уехала.