Табор уходит в небо

      Управляющий Лоренц был человеком порядка. Его мир состоял из списков, отчётов и чёткой иерархии. Всё, что угрожало этому порядку (а значит, и его собственному положению), подлежало немедленной ликвидации.       Стоя у окна своего кабинета, он наблюдал, как цыганёнок Рокэ сидит на ступеньках с дочерью конюха, Лорой. Они разговаривали. Девчонка улыбалась. В мозгу Лоренца, отточенном на выявлении рисков, мгновенно вспыхнула тревога, а затем — целый каскад катастрофических сценариев.       Любовник герцога… и какая-то служанка… У них там романтика!       Мысль ударила, как обухом. Это было не просто нарушение субординации. Это была бомба под фундаментом всего дома Окделлов.       Лоренц отвернулся от окна, лицо его побелело.       Доложить барину?       Страх сковал горло. А если герцог не поверит? Сочтёт за сплетню? Разозлится на того, кто осмелился запятнать репутацию его любимца? Вспомнив судьбу Гарса, Лоренц почувствовал, как холодеет спина. Прямой доклад — самоубийство.       Молчать?       Но если промолчать, а потом…       А если барин прознает, когда девка беременна будет?       Картина вставала перед глазами: чудовищный скандал, позор на весь Надор. Герцог — рогоносец и посмешище. И кто виноват? Тот, кто допустил разврат у себя под носом. Управляющий.       Или когда полюбовник какой срамной болезнью заразит?!       Мысль была ещё отвратительнее. А если этот цыганёнок, пользующийся… особым доступом к телу сеньора, подхватит где-нибудь дурную хворь и передаст герцогу? Болезнь, позор, возможно, смерть сеньора! И снова: кто не уследил? Управляющий. Его, Лоренца, не просто вышвырнут — его могут казнить за халатность, приведшую к гибели повелителя.       Лоренц сел, обхватив голову руками. Он был в ловушке. Докладывать — опасно. Молчать — смертельно.       Лоренц поднял глаза. Устранить. Не в физическом смысле, конечно. Он не убийца. Но можно устранить возможность. Полностью. Навсегда.       Решение пришло быстро, холодно и цинично. Нужно убрать не симптом (общение), а источник риска. Девку. Пока ничего не случилось. Пока она не натворила бед, за которые ответить придётся ему.       Он позвал помощника. — Дочь Генриха-конюха, Лора. Она завтра же утром получает расчёт.       Помощник остолбенел. — Уволить, господин управляющий? Но за что? Она работает исправно, жалоб нет… — За несоответствие, — отрезал Лоренц ледяным тоном. — Решение принято. Выдать ей полагающееся жалованье и… добавить две серебряные монеты из казны хозяйственных расходов. В качестве компенсации. — Две серебряные? — помощник не верил своим ушам. Так щедро просто так не платили. — Чтобы не роптала и не задавала вопросов, — пояснил Лоренц. — И чтобы её отец, Генрих, тоже молчал. Скажи ей… скажи, что её переводят на другое место, в другое имение, но там места пока нет, так что пусть ждёт вызова дома. Она дура, поверит. Главное — чтобы завтра к полудню её не было в пределах замка. Понял? — Понял, — бледный помощник кивнул и выскользнул из кабинета.       Лоренц снова подошёл к окну. Дворик опустел. На душе было тяжело, но спокойно. Он не доложил герцогу, не вызвал его гнев. Он не оставил риска, который мог уничтожить их всех. Он устранил угрозу тихо, эффективно, с минимальными финансовыми затратами. Девчонка будет плакать, не понимая, за что её выгнали. Её отец будет хмуриться, но две серебряных монеты — серьёзный аргумент для бедняка. А самое главное — потенциальный источник чудовищного скандала, болезни и позора будет удалён.       Он вздохнул. Управлять большим домом — значит принимать трудные решения. Иногда приходится ломать судьбы мелких людишек ради сохранения целого. Это была его работа. И он сделал её хорошо. Теперь можно было спокойно заняться отчётами по урожаю. Порядок был восстановлен.

***

      Известие обрушилось на Лору на следующее утро, когда она, как обычно, явилась в прачечную. Её вызвала старшая прачка, лицо которой было непривычно сурово. — Лора. Собирай свои вещи. Ты уволена. — Что? — девушка не поняла. — Я… я что-то сделала не так? — Решение управляющего. Несоответствие. — прачка явно повторяла заученную фразу, избегая смотреть ей в глаза. — Иди в контору, тебе расчёт выдадут. И… ещё прибавку дадут. Две серебряные.       Последнее прозвучало так нелепо на фоне увольнения, что Лора онемела. «Несоответствие»? Она стирала и гладила не хуже других. «Прибавку»? За что? За то, что увольняют? — Мне… мне даже объяснить не могут? — голос её дрогнул. — Объяснили: несоответствие. Больше ничего не знаю. Иди.       В конторе помощник управляющего, бледный и потный, сунул ей в руки маленький мешочек с монетами, не глядя. — Здесь твоё жалованье и компенсация. Тебя, возможно, позже в другое имение возьмут. Жди вызова. А пока иди домой. К отцу.       Лора стояла с мешочком в руках, ощущая, как мир вокруг теряет всякий смысл. Её выгнали. Без причины. Словно стёрли с доски ненужную пыль. И дали денег, чтобы она не плакала и не спрашивала. Унизительная, необъяснимая милость.       Она вышла из замка через служебные ворота, чувствуя на себе взгляды других служанок. В них не было злобы — было недоумение и лёгкий, суеверный страх. Вот, тронули — и пропала. Лучше не связываться. Её изгнание стало для них предостережением.       Рокэ узнал о случившемся только к вечеру, от того же помощника управляющего, который, пробормотав что-то о «реструктуризации штата», поспешил ретироваться. Сначала Рокэ не поверил. Потом, не найдя Лору ни на кухне, ни у прачечной, почувствовал холодный укол тревоги. Он побежал к воротам, к стражникам. — Девушку, Лору, дочь Генриха, не видели? — Видели, — кивнул один из стражников, смотря куда-то поверх его головы. — Утром ушла. С вещами. Сказывают, уволили.       Уволили. Слово прозвучало как приговор. Рокэ замер. Почему? Она никогда не жаловалась на работу. Никто не жаловался на неё. Это было несправедливо. Это было странно.       И тогда до него стало доходить. Вчера они сидели на ступеньках и смеялись. А сегодня её нет. Слишком быстрое совпадение. Слишком… удобное.       Он не пошёл к управляющему. Что он мог сказать? «Верните девушку, с которой я разговаривал»? Это только подтвердило бы какие-то опасения, которых он не понимал. Вместо этого он, сжав зубы, отправился выполнять свои обязанности. Но мысль грызла его изнутри. Это из-за меня. Её уволили из-за меня. Потому что она общалась с ним. С «фаворитом». С «проблемой». Её убрали, как убирают грязь, которую заметили в парадной зале.       Вечером на кухонном крыльце было пусто. Он сидел там один, глядя на то место, где она обычно сидела, и чувствовал в груди тяжёлую, холодную ярость. Он снова стал ядом для тех, кто к нему приближался. Сначала семья, которая продала его. Теперь — единственный человек в замке, который видел в нём просто человека. Его коснулись — и её стёрли.       Слухи в замке, конечно, пошли новые. Версии разнились: одни говорили, что Лора что-то украла, другие — что была груба со старшей прачкой, третьи шептались, что, может, она и вправду «не соответствовала» — имея в виду не работу, а моральный облик. Но самая живучая, самая циничная версия, которая передавалась с усмешкой, была такой: «Барский фаворит на неё глаз положил, вот управляющий и сплавил девку, пока барин не прознал. Чтоб конкуренции не было».       Для Рокэ это было последней каплей. Его изолировали. Сначала невольно, из-за страхов его семьи. Теперь — намеренно, руками людей вроде Лоренца. Ричард мог сколько угодно говорить о договорах и защите, но реальность была иной: само его присутствие калечило жизни тех немногих, кто решался быть рядом.       Он сидел в темноте, и ярость в нём медленно кристаллизовалась во что-то твёрдое и холодное. Он больше не был напуганным мальчишкой. Он был человеком, у которого систематически отнимали всё, что могло бы сделать его жизнь хоть немного человеческой. Сначала свободу, потом семью, потом уважение, теперь — простую дружбу.       Его коснулись — и её стёрли. Мысль кристаллизовалась в сознании Рокэ с ледяной, болезненной ясностью. Он сидел на пустом крыльце, и ярость в нём клокотала, направленная теперь в одну точку. Ричард. Кто ещё мог? Кому ещё было дело? Только тому, кто считал его своей вещью.       На следующий день, когда его вызвали на урок, Рокэ вошёл в кабинет не как ученик, а как обвинитель. Сердце колотилось не от страха, а от гнева и обиды. Он поклонился, но не сел. — Ваша светлость, — начал он, глядя куда-то в сторону от лица Ричарда, чтобы не потерять дух. Голос дрожал, но не от робости, а от натуги. — Я должен… я должен сказать. Вы поступили подло.       Ричард, только что взявший перо, замер. Он медленно поднял голову. — Что? — Лору. Дочь конюха. Её уволили. И я… я был лучшего о вас мнения! — слова вырывались теперь быстрее, подгоняемые обидой. — Люди вашего положения не должны опускаться до подобной низости! Ревновать служанку! Это же смешно и… и гнусно!       Он выпалил это и замер, ожидая взрыва. Но Ричард лишь смотрел на него с абсолютным, искренним недоумением. — Рокэ, — произнёс он медленно, как будто разговаривая с человеком, говорящим на неизвестном языке. — О чём ты? Какую Лору? Какая ревность?       Рокэ почувствовал, как почва уходит из-под ног. Эта реакция была не той, что он ожидал. — Лора! Которая в прачечной! Мы с ней разговаривали иногда! Её вчера выгнали без причины! Я подумал… я думал, это вы!       Ричард откинулся в кресле, его брови сошлись. — Ты думал, что я приказал уволить незнакомую мне служанку из прачечной… потому что ревную её к тебе? — Он произнёс это так, как если бы проверял логику безумной теоремы. — Ты серьёзно?       Теперь уже Рокэ почувствовал жар стыда на щеках. Сказанное вслух звучало нелепо. — Она… она единственная, кто нормально со мной общался, — пробормотал он, уже защищаясь. — И её сразу убрали. Кому ещё это было нужно? — Управляющему, который увидел «непорядок» и решил проявить инициативу, — холодно ответил Ричард. В его голосе уже не было недоумения, а появилось раздражение. — И вместо того чтобы прийти и спросить, ты решил, что я настолько мелкий и пустой, что занимаюсь увольнением прачек из-за… ревности к собственному слуге?       Он встал и резким движением позвонил в колокольчик. Вошедшему лакею приказал: — Приведите ко мне управляющего Лоренца. Немедленно.