Табор уходит в небо

      После истории со стулом и стеклом атмосфера вокруг Рокэ окончательно разделилась. Взрослые слуги либо делали вид, что его не замечают, либо смотрели с тем же циничным любопытством. Дети же, напуганные взрослыми разговорами о «барском гневе», стали сторониться его. Они не бежали прочь с визгом, но их игры затихали, когда он подходил, а их взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Он снова стал невидимкой, но на сей раз — неопасной и немного жалостной. Это было даже горше, чем прямая враждебность.       Именно в такие дни одиночества он и заметил её.       Девушка, скорее, девчонка, лет шестнадцати. Она работала в прачечной — Рокэ видел, как она таскала тяжёлые корзины с бельём через двор, а иногда помогала на кухне, чистя горы картофеля у задней двери. Она была невзрачной: мышиного цвета волосы, заплетённые в тугую, небрежную косу, простое серое платье служанки, всегда чуть великоватое. Но у неё были очень живые, зелёные глаза, которые внимательно и без страха смотрели на мир.       Они впервые столкнулись — в прямом смысле — у колодца. Рокэ нёс вёдра для Моро, она — полное корыто только что выстиранного белья. Завернув за угол, они не разминулись. Ведро вырвалось у Рокэ из рук, вода выплеснулась ей на подол. Корыто грохнулось на землю. — Ой! Простите! — выпалил он, кидаясь поднимать разбросанные рубахи и простыни. — Ничего, ничего, — ответила она спокойно, уже собирая своё. Голос у неё был тихим, но твёрдым. — Сама не глядела.       Они молча собрали бельё обратно в корыто. Рокэ поднял своё ведро. — Я… я принесу чистой воды, чтобы смыть, — сказал он, кивая на её мокрый подол. — Не стоит, — она махнула рукой. — Высохнет. Ты цыганёнок, про которого все говорят?       Он поморщился от этой формулировки, но кивнул. — Рокэ. — Лора, — представилась она. — Дочь Генриха-конюха. Того, что на выездных.       Рокэ кивнул. Он знал Генриха — сурового, молчаливого мужчину, отвечавшего за каретных лошадей. Не из ближнего круга Мартина. — Про тебя много баек рассказывают, — продолжила Лора, взваливая корыто набок. В её тоне не было ни насмешки, ни подобострастия. Был простой интерес. — Что барин тебя из лесу принёс, что ты ему душу продал, что он тебя… — она запнулась, покраснела и быстро закончила, — …ну, вообще. А ты вон, воду носишь, как все.       Это было настолько неожиданно и прямо, что Рокэ даже усмехнулся. — А что я должен делать? — Ну не знаю, — пожала она плечами. — По барским покоям в шелках расхаживать да виноград из Бордо кушать. А ты вот, стекло, говорят, вставлял. Ручки порезал?       Она разглядела тонкие, почти зажившие царапины на его пальцах, которых не видел никто другой. — Немного, — сказал он, пряча руки. — Ничего. — У меня мазь есть, от порезов, — деловито сказала Лора. — Отец делает, из воска и трав. Дам вечером, если хочешь. — Спасибо, — пробормотал он, ошеломлённый такой простой, без всякого подтекста, добротой. — Ладно, побегу, а то прачка заругается, — она подхватила корыто и зашагала прочь, но через пару шагов обернулась. — А виноград-то, из Бордо, вкусный?       Он рассмеялся, уже совсем искренне. — Не знаю. Не пробовал. — Жаль, — фальшиво вздохнула она и скрылась за углом.       Это была первая за долгое время нормальная, человеческая беседа. Без страха, без намёков, без оценок. Просто два подростка, столкнувшиеся у колодца.       Вечером он, немного поколебавшись, всё же подошёл к заднему крыльцу кухни, где обычно после ужина собиралась молодёжь. Лора сидела на ступеньке, чистя огромную медную кастрюлю песком. Увидев его, она кивнула на место рядом. — Пришёл за мазью? Держи.       Она протянула ему маленькую глиняную баночку. Он взял. — Спасибо. — Не за что. Как стекольщиком работается? — спросила она, не отрываясь от кастрюли. — Нормально. Скучно. Но руки заняты. — Это лучше, чем когда они свободны и не знают, куда деться, — философски заметила она. Потом посмотрела на него. — А тебе вообще не страшно? Жить тут, с ним?       Вопрос был задан так же прямо, как и всё у неё. Рокэ задумался. — Страшно, — честно признался он. — Но не всегда. Иногда просто непонятно. — У нас с отцом тоже непонятно, — сказала Лора. — Но по-другому. Он молчит всегда. Будто слова копит, чтобы разом выдать, когда станет совсем невмоготу. А я вот болтаю. Надоело, наверное? — Нет, — быстро ответил Рокэ. — Не надоело.       Они помолчали. Служанки, проходившие мимо, бросили на них любопытные взгляды, но Лора их игнорировала. — Меня они тоже сторонятся, — сказала она вдруг, как бы между прочим. — Дочку угрюмого Генриха. Думают, я тоже немая и злая. А ты… ты просто другой. И все этого другого боятся. Или завидуют. Или и то, и другое. Проще не связываться.       В её словах не было жалости к себе или к нему. Было понимание. Она знала правила игры в этом замке. — Да, — просто согласился Рокэ. — Ну и пусть сторонятся, — Лора отложила кастрюлю и вытерла руки о фартук. — Мы-то с тобой знаем, что мы не монстры. Хоть немного. — она встала, взяла кастрюлю.– Завтра, если будешь воду носить, смотри под ноги. А то я ещё одно платье не постирала.       И она ушла, оставив его сидеть на ступеньке с баночкой мази в руках и с новым, странным чувством в груди. Это не было влюбленностью. Это было… признанием. Признанием того, что он существует не только как «фаворит», «цыганёнок» или «проблема». Что есть кто-то, кто видит в нём просто Рокэ. Молодого парня, который может порезать пальцы о стекло и которому можно дать мазь. Это было мало. Но после всего, что с ним происходило, это малое казалось целым миром спасительной простоты.

***

      Знакомство с Лорой стало для Рокэ тихим островком в бурном море замковой жизни. Они не встречались специально — у обоих было полно работы. Но теперь, сталкиваясь у колодца, в коридоре или на кухонном крыльце, они обменивались парой слов. О погоде. О том, как Вихрь сегодня лягнул Генрихину кобылу. О том, что повар снова пересолил похлёбку. Простые, бытовые разговоры, в которых не было места ни сплетням, ни страхам.       Однажды Лора принесла ему кусок ещё тёплого яблочного пирога, «чтобы попробовал, какой он на самом деле, а не остывший и подмокший». Другой раз он помог ей донести до прачечной особенно тяжёлую корзину с мокрыми коврами. Это было легко. Необременительно. И от этого — ценно.       Мазь от порезов оказалась волшебной — царапины зажили за два дня. Он вернул баночку, и Лора, принимая её, сказала: — Отец говорит, у тебя руки уже не мальчишечьи стали. Видно, работаешь.       Для дочери конюха это была высшая похвала. Рокэ почувствовал странную гордость.       Но основной его жизнью по-прежнему оставались конюшня, уроки и тяжёлое знание, которое он носил в себе. И однажды это знание получило новое, отвратительное измерение.       Дело было в кузнице. Рокэ помогал раздувать меха, пока старик правил расколотую подкову. Работа шла молча, под мерный стук молота и шипение металла. Потом Грейм отложил инструмент, вытер пот со лба и, глядя на раскалённый уголь, хрипло спросил: — Ну что, наш барский воспитанник, жизнь налаживается? Стекольщиком выучился, с девками на крыльце болтаешь…       Рокэ насторожился. Грейм редко начинал разговоры первым. — Всё нормально, — пробурчал он в ответ. — Гм, нормально, — передразнил его Грейм. — А барин-то твой, я смотрю, повеселел. Совсем.       Рокэ недоумённо посмотрел на него. — Это… как? — А так! — Грейм плюнул на раскалённую подкову, и слюна с шипением испарилась. — Ходит, будто червяка проглотил, да не простого, а того, что всех этих столичных ханжей точит. Видал, как он вчера на приёме у управляющих ухмылялся? Когда тот болван, Манрик, опять завёл свою шарманку про «моральный облик двора» и «шепотки в народе»?       Рокэ покачал головой. Он на таких приёмах не присутствовал. — Так вот, — продолжал Грейм, снова принимаясь за молот. — Манрик этот, паук сухой, опять начал: мол, светлость, слухи нехорошие, народ ропщет, про вашего цыганёнка и про ваши к нему… э-э-э… чувства нездоровые. Говорит, надо бы того… убрать куда подальше, для приличия. А наш барин, — Грейм злорадно фыркнул, — наш барин откинулся в кресле, посмотрел на него, как на говно на подмётке, и говорит таким сладким голосом: «Дорогой эр Манрик, вы так трогательно заботитесь о моей репутации. Но, видите ли, я обнаружил, что общественное мнение — превосходная забава. Особенно когда ты знаешь, насколько оно ошибается. А мальчик… мальчик остаётся при мне. Пусть шепчутся. Мне от этого только… веселее».       Грейм закончил, ударил молотом со всего размаха, точно вбивая в наковальню каждое слово. Рокэ стоял, ошеломлённый. — Он… он так и сказал? «Веселее»? — Слово в слово! — подтвердил Грейм. — А потом ещё добавил, глядя прямо на этого Манрика: «И передайте тем, кто вам платит за эти доклады, что если их так беспокоит моя частная жизнь, я могу сделать её куда более… скандальной. По их вкусу». После чего Манрик позеленел и смылся.       Старый кузнец отложил готовую подкову и посмотрел прямо на Рокэ. — Понял теперь, парень? Ты для него не только ученик и не только ширма для каких-то там его тёмных делишек. Ты ещё и… палка, которой он тычет в глаз всем этим лицемерам. Ему до чёрта надоели их намёки и шепотки. И он нашёл идеальный способ дразнить их — держать тебя рядом. Потому что они сходят с ума, гадая, что между вами, а он может просто сидеть и наслаждаться зрелищем. Играет с ними, как кот с мышами. И ты в этой игре — самый сочный кусок сыра.       Рокэ слушал, и внутри у него всё медленно переворачивалось. Страх, благодарность, сложное уважение — всё это смешалось с новой, горькой и унизительной правдой. Он был развлечением. Способом позлить скучных, ханжеских придворных. Ричарду нравилось, что о нём говорят как о педофиле, потому что это выводило из себя таких, как Манрик. А он, Рокэ, был живым реквизитом в этой ядовитой комедии. — Зачем… зачем ты мне это рассказываешь? — с трудом выдавил он. — А затем, — Грейм наклонился к нему, и в его выцветших глазах светился не злой, а какой-то устало-практичный ум, — чтобы ты не строил иллюзий. Барин может быть тебе защитой, учителем, чёрт знает кем ещё. Но никогда — просто добрым дядюшкой. У него свои цели. Всегда. И если одна из этих целей — потешаться над идиотами с твоей помощью, то ты должен это знать. Чтобы не удивляться и не расстраиваться, когда в очередной раз поймёшь, что ты для него — ещё и оружие. Острое, красивое и очень дразнящее.       Он выпрямился и хлопнул Рокэ по плечу, на сей раз не грубо, а почти по-отечески. — Не кисни. Всё могло быть хуже. Мог бы быть просто игрушкой в постели. А ты — оружие, ученик и развлечение в одном флаконе. Карьера, я тебе скажу, не хухры-мухры. Только смотри, чтобы, играя с тобой в свои игры, он тебя случайно не сломал. Потому что для таких, как он, сломанная игрушка сразу становится мусором.       Рокэ вышел из кузницы. Вечер был тёплым, пахло дымом и нагретым за день камнем. Он шёл через двор, и слова Грейма отдавались в нём звоном, похожим на удар молота по железу. «Палка, которой он тычет в глаз… самый сочный кусок сыра… развлечение».       У крыльца кухни, как обычно, сидела Лора, доедая свой ужин. Увидев его, она помахала рукой. Обычный, простой жест. Он подошёл и сел рядом, не говоря ни слова. — Что случилось? — спросила она, сразу заметив его состояние. — Опять стекло порезало? — Нет, — он посмотрел на свои руки, на уже зажившие царапины. — Просто… узнал кое-что. О том, зачем я здесь на самом деле. — И? — Лора отложила миску. — Оказалось, одна из причин — чтобы дразнить ханжей. Чтобы им было гадко и противно от одной мысли, что я тут есть.       Лора подумала, её зелёные глаза стали серьёзными. — Ну… а тебе-то от этого что? Тебя же не дразнят. Тебя держат, учат, кормят. Коня дали. Если барину от того, что он дразнит дураков, легче на душе становится — ну и пусть дразнит. Тебе-то хуже не становится. — Но это же… мерзко как-то. Я будто… приманка. — А я что? — Лора пожала плечами. — Я дочь угрюмого конюха. Меня все сторонятся, потому что боятся отца. Это тоже мерзко. Но я же не виновата, что отец такой. И ты не виноват, что барину нравится злить людей. Мы просто… здесь. И стараемся жить. Иногда это получается чуть лучше, если посидеть на ступеньках и поговорить ни о чём.       Она сказала это с такой простой, беспощадной мудростью выживания, что Рокэ расслабился. Она была права. Какая разница, почему Ричард его держит, если в итоге у него есть крыша, еда, Моро, уроки и теперь — сидящая рядом девчонка, которая не боится с ним говорить? Мотивы Ричарда были сложными, многослойными и часто отвратительными. Но реальность, которую он создавал для Рокэ, была терпимой. И иногда, как сейчас, в ней даже находились крошечные островки почти-нормальности. — Спасибо, Лора, — тихо сказал он. — Не за что, — она улыбнулась. — Завтра, если будешь мимо прачечной идти, загляни. У нас там паук огромный в углу завёлся. Может, ты его прогонишь? А то девки боятся. — Постараюсь, — пообещал он, и впервые за этот день его губы сами потянулись в улыбку.       Он смотрел, как она забирает свою миску и уходит, и думал о странной иерархии этого мира. Он был пешкой, оружием и развлечением в руках герцога. Но для Лоры, дочери конюха, он был просто Рокэ. Парнем, который может прогнать паука. И, возможно, в этой простой, приземлённой реальности было больше правды и спасения, чем во всех сложных играх и страшных тайнах замка Окделлов.