Табор уходит в небо

      Урок шёл своим чередом. Ричард диктовал тезисы о системе вассальной присяги в ранней Талигойе, а Рокэ старательно выводил буквы на восковой табличке. В комнате царила привычная, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь ровным голосом герцога и скрипом его пера.       Тишину нарушил тихий стук в дверь. Вошёл старший камердинер Ричарда с небольшим серебряным подносом, на котором лежал один-единственный конверт. — Срочное письмо от леди Айрис, ваша светлость. Гонец только что прибыл.       Ричард кивнул, взял конверт, камердинер бесшумно удалился. Он отложил перо, взглянул на изящную печать сестры, и что-то в его взгляде на мгновение стало настороженным. Он вскрыл конверт перочинным ножичком и развернул лист.       Рокэ, сидя поодаль, исподтишка наблюдал. Сначала Ричард читал быстро, с привычной лёгкой усмешкой, с которой обычно пробегал светскую корреспонденцию. Потом его взгляд замедлился, задержавшись на середине страницы. Губы приподнялись в едва уловимой гримасе. К концу письма лицо его полностью изменилось. Все мускулы словно напряглись и застыли под кожей, высекая из привычных черт незнакомое, каменное изваяние. Цвет сошёл со щёк, оставив матовую бледность.       Он дочитал, медленно опустил письмо на стол, и его пальцы сами потянулись к переносице. Он начал тереть её с силой, будто пытаясь стереть физическую боль, глубоко вдавившуюся в кость. Глаза его были закрыты, веки плотно сжаты. — Ваша светлость? — осторожно спросил Рокэ, испуганный этой внезапной переменой.       Ричард не ответил. Он сидел неподвижно, только пальцы продолжали своё методичное, почти неистовое движение. Казалось, он забыл о существовании Рокэ, о уроке, обо всём на свете, кроме боли, проросшей из этих душистых строк.       Письмо лежало перед ним, частично развёрнутое. Рокэ, сидевший чуть сбоку, мог видеть несколько строк из последнего абзаца. Он не собирался подглядывать, но взгляд сам цеплялся за знакомый почерк. И он уловил обрывки:»…и, конечно, все здесь только и говорят о твоём недавнем решении. Я так рада за тебя, дорогой брат. Наконец-то! Это мудрый и своевременный шаг. Поверь, я понимаю, как это важно для спокойствия всех нас. Теперь все эти нелепые разговоры наверняка утихнут сами собой, когда ты представишь обществу свою избранницу. Я уже начинаю присматривать достойные кандидатуры среди наших знакомых — будь уверен, я подберу тебе настоящую жемчужину, которая украсит наш дом и развеет последние сомнения. С нетерпением жду твоего ответа и, конечно, скорой свадьбы. Всегда твоя, Айрис.»       Слова ударили, как обухом. Свадьбы? Сердце Рокэ ёкнуло, потом замерло. Он тут же отвел глаза, уставившись в свою табличку, но буквы поплыли перед глазами. Ричард… женится? От кого пришло письмо? От Айрис. Значит, она рада. Значит, она… требует?       Рокэ перечитал абзац дважды. Сначала он ничего не понял. Решение? Свадьба? Потом смысл, ядовитый и многогранный, дошёл до него. Это не было поздравлением. Это был ультиматум, завёрнутый в сестринскую заботу. «Все здесь только и говорят» — слухи в столице достигли опасного уровня. «Мудрый и своевременный шаг» — единственный способ их остановить. «Развеет последние сомнения» — сделает вид, что страшной тайны (той самой, о которой догадывается Рокэ) не существует.       Айрис, испуганная до паники растущим вниманием к их семье, требовала от брата одного: найти жену. Любую. Чтобы создать «нормальный» фасад. Чтобы закрыть рты тем, кто начал копать глубже сплетен о педофилии.       Минута тянулась вечностью. Наконец Ричард отнял руку от лица, открыл глаза. Они были красноватыми от напряжения, но в них не было ни ярости, ни отчаяния — только бесконечная, леденящая усталость и какое-то новое, страшное решение. — Урок окончен, — произнёс он хрипло. Голос был чужим. — Иди.       Рокэ не стал переспрашивать. Он встал, поклонился и почти выбежал из кабинета, унося с собой обрывки злополучных фраз и образ Ричарда, сломленного за несколько минут чтения.       Весь остаток дня замок жил в тревожной тишине. Слуги, всегда чуткие к настроению хозяина, перешёптывались: герцог не вышел к обеду, не принимал управляющих, камердинер вынес из кабинета недопитый кубок и разбитый — не в ярости, а будто выскользнувший из онемевших пальцев — графин.       Она не «хочет». Она требует. Потому что её собственное положение, её репутация, её безопасность теперь под угрозой из-за этих проклятых слухов, которые крутятся вокруг Ричарда. И вокруг Рокэ. Она видит единственный выход: подставить под удар другую женщину. Сделать её женой, ширмой, несчастной заложницей в этой игре. Чтобы всем стало очевидно: смотрите, герцог Надора — нормальный человек, он женился. Значит, все эти истории про мальчиков — чушь. А значит, и копать дальше нечего.       Рокэ метался между конюшней и своей каморкой, не в силах ни на чём сосредоточиться. Мысль о свадьбе Ричарда крутилась в голове, обрастая догадками и страхами. Это из-за слухов? Чтобы их остановить? Айрис испугалась, что копнут глубже их тайну? Значит, эта свадьба — фарс. Щит. Но что будет с ним, Рокэ, когда в замке появится новая хозяйка? Женщина, которая по праву займёт место леди Айрис, но на постоянной основе. Она захочет навести свой порядок. Увидит его — молодого, красивого цыганёнка при муже. Что она подумает? Что она сделает?       Вечером его не вызвали. Кабинет герцога оставался закрытым, из-под двери лился тусклый свет одной свечи. Рокэ стоял в коридоре, не решаясь постучать. Он был больше не учеником, пришедшим за утешением. Он был проблемой, частью того самого «сомнения», которое нужно было «развеять». И письмо леди Айрис, такое изящное и ядовитое, ясно давало понять: игра втягивает новых, куда более могущественных игроков. И ставки внезапно стали смертельными не только для тайны брата и сестры, но и для его, Рокэ, хрупкого, купленного такой дорогой ценой места у огня. Теперь этот огонь могли попросту затушить, чтобы он не отбрасывал подозрительных теней.

***

      Страх после того письма был иного рода. Раньше Рокэ боялся физического насилия, гнева, изгнания. Теперь он боялся исчезновения. Не своего — того мира, который, как ему казалось, начал формироваться вокруг Ричарда. Урокам, редким моментам почти-нормальности, даже той сложной, тяжёлой заботе, которую он начал с трудом различать. Жена Ричарда, какая бы она ни была, станет стеной. Законной, неприкосновенной, общепринятой стеной между ним и герцогом. Ричард будет обязан проводить время с ней, делить с ней покои, представлять её обществу. А он, Рокэ, будет отодвинут ещё дальше — в лучшем случае в тень, в худшем — за ворота замка, как ненужный и компрометирующий артефакт прошлого.       Эта мысль сводила с ума. Он ловил себя на том, что вглядывается в лицо Ричарда во время коротких, формальных встреч, пытаясь найти хоть намёк, отказ, сопротивление этой идее. Но Ричард был закрыт. Он вёл дела, отдавал приказы, но в его глазах стояла та самая, леденящая решимость, увиденная в день письма. Он уже принял решение. Он искал жену. И это означало, что Рокэ проиграл в игре, правил которой даже не понимал.       Именно тогда он нашёл чердак.       Это было случайно. Заметив на стене в дальнем коридоре служебного крыла шатающуюся дверцу, он из любопытства толкнул её. За ней оказалась узкая, пыльная лестница, ведущая под самые своды. Наверху был крошечный чердак, заваленный старыми сундуками, сломанной мебелью и горой забытого тряпья. Воздух был спёртым и сухим.       Он уже собирался уйти, когда его взгляд упал на пол. Между двумя балками перекрытия зияла широкая щель. Опустившись на колени, он заглянул вниз — и замер. Прямо под ним, в слабом свете ночника, была спальня Ричарда. Он видел массивную кровать с тёмным балдахином, туалетный столик, кресло у холодного камина. И он видел самого Ричарда.       Герцог не спал. Он сидел в том самом кресле, в одном халате, и смотрел в пустоту, держа в руке нераспечатанное письмо (новое? то самое?). Его лицо в полумраке было усталым и отрешённым. Он не вёл себя как человек, готовящийся к радостному событию. Он выглядел как командир перед битвой, которую ненавидит, но принять обязан.       Вдруг губы Ричарда дрогнули. Он не говорил громко, это был усталый выдох, шёпот в тишину комнаты, который, однако, чётко донёсся сквозь щель: — Интересно, каким бы ты был… мой ребёнок?       Он произнёс это с такой бездонной, сдержанной горечью, что у Рокэ сжалось сердце. Письмо в его руке — от Айрис, должно быть. Рокэ затаил дыхание. Это была интимность иного порядка. Запретная, воровская, но невероятно мощная. Он видел Ричарда без масок, без ролей учителя или стратега. Видел просто человека, запертого в ловушке собственного положения. И в этом виде была ужасающая, болезненная близость.       С тех пор он стал приходить сюда. По ночам, когда замок затихал. Он пробирался по тёмным коридорам, взбирался на чердак и ложился животом на пыльные доски у той самой щели. Иногда Ричард работал за столом, и тогда Рокэ мог часами наблюдать, как движется его рука с пером, как он морщит лоб, размышляя. Иногда он читал. Чаще всего — просто сидел в кресле, глядя в огонь или в темноту.       Рокэ не делал этого из похоти. Им двигала отчаянная, голодная потребность иметь что-то своё от Ричарда. Что-то, чего у него не могла отнять будущая жена, никакой управляющий, никакие слухи. Тайное знание. Знание о том, каков Ричард наедине с собой. Он видел, как тот потирает виски во время приступов мигрени. Как иногда, очень редко, его плечи бессильно опускаются, и он на несколько минут закрывает лицо руками. Как он разговаривает с призраками в тишине — губы его шевелятся, но звука не доносилось.       Это наблюдение стало для Рокэ одновременно ядом и противоядием. Оно подтверждало его самые страшные догадки: Ричард несчастен, он не хочет этой женитьбы, он в ловушке. Но оно же давало иллюзию контроля и близости. «Я знаю его настоящего, — думал он, лёжа в пыли. — Она, та будущая, никогда не узнает. Она будет спать в этой кровати, но никогда не увидит его вот таким».       Он понимал, насколько это больно и ненормально. Это было похоже на болезнь. Но он не мог остановиться. Это была его единственная отдушина, его способ справиться с надвигающейся катастрофой. Пока он мог наблюдать, связь не рвалась. Пока он видел, он существовал в жизни Ричарда, хоть и в качестве призрака на чердаке.       Однажды ночью Ричард, сидя в кресле, внезапно резко поднял голову и уставился прямо в потолок, прямо в ту щель. Рокэ замер, сердце у него в груди остановилось. Он почуял. Он знает. Но нет. Ричард лишь тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу и снова уставился в огонь. Это был всего лишь случайный жест. Но в тот момент Рокэ почувствовал себя не наблюдателем, а преступником. Грязным, жалким, недостойным даже той странной заботы, что ему выпадала.       Он слез с чердака, дрожа всем телом, и дал себе слово больше не приходить. Но слово оказалось пустым. На следующую ночь он снова был там. Потому что страх потерять общество Ричарда, даже такое, извращённое и одностороннее, был сильнее стыда. Сильнее разума. Сильнее всего.