Табор уходит в небо

      Рокэ проснулся от того, что по лицу скользнул луч теплого весеннего солнца. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, слушая привычные утренние звуки замка. Но сегодня в них был другой оттенок. Сегодня утро было его.       Ему исполнилось шестнадцать.       Он встал, умылся ледяной водой из кувшина и натянул свой лучший камзол — тёмно-зелёный, без заплат, подаренный Ричардом в прошлом году и бережно хранимый для особых случаев. Он поймал своё отражение в потускневшем зеркальце. Лицо, ещё недавно детское, теперь было отмечено резкими скулами и твёрдым подбородком. Взгляд, который он старался держать опущенным, теперь было сложнее скрыть — он стал прямее, острее. Он был почти взрослым. Почти.       На завтрак его не позвали в большую залу, как он тайно надеялся, но порция, принесённая на кухню, была вдвое больше обычной, и на краю деревянной тарелки лежала сладкая плюшка с изюмом — явный знак. Повар, проходя мимо, хлопнул его по плечу: «С днём рождения, цыганёнок. Не объедайся, говорят, барин зовёт».       Сердце ёкнуло. Он доел быстро и отправился в кабинет.       Ричард ждал его не за рабочим столом, а в креслах у камина. Увидев Рокэ на пороге, он отложил книгу и жестом пригласил войти. На его лице была та редкая, неформулируемая мягкость, которая появлялась иногда в самые спокойные моменты. — С днём рождения, Рокэ. Подойди.       Рокэ подошёл. Ричард встал, положил ему руки на плечи и внимательно посмотрел на него, словно впервые замечая перемены. — Вырос. Совсем. — Его голос звучал чуть теплее обычного. Потом он сделал нечто неожиданное — просто обнял его. Не нежно, не страстно, а крепко-отечески, одной рукой похлопав по спине. Это был жест принятия, признания факта взросления. Рокэ замер на секунду, потом осторожно, почти несмело, положил руки ему на спину, вдыхая знакомый запах воска, кожи и дорогого табака. Тактильность между ними была редкой, всегда дозированной и инициативной со стороны Ричарда. Это объятие было подарком само по себе. — Спасибо, — пробормотал Рокэ, когда Ричард отпустил его. — Это ещё не всё, — сказал Ричард, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, отдалённо напоминающего забаву. Он подошёл к столу, где лежало несколько свёртков. — Начнём с практичного.       Первый свёрток содержал великолепную, тонко выделанную сбрую для Моро. Не ту, что для работы, а парадную, с тёмной кожей и простой, но изящной медной фурнитурой. Второй — охотничий нож в кожаных ножнах. Лезвие было идеальной закалки, рукоять лежала в ладони как влитая. Третий — тёплый плащ из добротной шерсти с капюшоном. Четвёртый — несколько новых рубах и книгу, не учебную, а сборник баллад и легенд Талигойи.       Рокэ смотрел на подарки, и комок подкатывал к горлу. Это было слишком. Слишком много, слишком щедро, слишком… по-семейному. Это были не откупные, не плата за услугу. Это были подарки, которые дарят тому, о ком заботятся. О ком помнят. — Я… не знаю, что сказать, — выдавил он наконец. — Ничего говорить не нужно, — Ричард махнул рукой, но было видно, что его щедрость доставила ему удовольствие. — Садись.       Рокэ сел в соседнее кресло. Камин потрескивал, заполняя комнату уютным теплом. Казалось, сейчас будет что-то хорошее. Разговор о будущем, может быть, о новых уроках, о поездке куда-нибудь.       Ричард взял свой кубок, отпил, поставил на стол. Его лицо стало серьёзным, мягкость испарилась, уступив место привычной, сосредоточенной сдержанности. — Теперь ты взрослый, Рокэ. И тебе следует знать о некоторых решениях, которые мне предстоит принять. Решениях, которые… коснутся и тебя.       Рокэ насторожился. Тон изменился. — В конце месяца сюда приедет эреа Октавия. Дальняя родственница. Она… станет моей женой.       Воздух вырвался из лёгких Рокэ, словно от удара. Он уставился на Ричарда, не в силах произнести ни слова. — Это необходимо, — продолжал Ричард, его голос был ровным, деловым. — По многим причинам. Для семьи, для наследства, для спокойствия. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Рокэ, пытаясь прочитать реакцию. — Но я хочу, чтобы ты понимал: это формальность. Договор. Она знает свою роль. Она будет занимать положенное ей место, не более того. - Ричард наклонился вперёд, опустив голос, придавая своим словам вес обещания. — Между нами ничего не изменится. Я по-прежнему буду находить для тебя время. Уроки продолжатся. Твоё место здесь, в замке, останется за тобой. Ты моя ответственность, и я не намерен от неё отказываться. — он даже попытался улыбнуться, но получилось напряжённо. — Доверься мне.       Рокэ слушал, и каждый звук этих разумных, успокаивающих слов отскакивал от нарастающей внутри пустоты. Ничего не изменится. Как это может не измениться? В замке появится жена. Законная хозяйка. И даже если она «кукла», даже если она «знает свою роль» — её одно присутствие перечеркнёт всё. Оно уже перечёркивало этот уютный уголок у камина, эти подарки, это утреннее объятие. Всё это внезапно стало прощальным. Прощальным подарком детству, которое кончилось вот так, в одно утро.       Он видел, что Ричард верит в то, что говорит. Или очень хочет в это верить. Но Рокэ-то знал правду. Правду о Ричарде и Айрис. И знал, что никакая «формальная» жена не впишется в эту сложную, больную конструкцию, не нарушив её хрупкого баланса. И когда баланс нарушится, первым, кого вытолкнут за борт, будет тот, кто держится слабее всех. Тот, у кого нет титула, родства и законных прав. Тот, кого однажды уже подарили, как вещь.       Он встал. Ноги были ватными. — Спасибо… за подарки, — сказал он глухо, не поднимая глаз. — И… за доверие. — Рокэ… — Мне нужно… я пойду. Надо примерить на Моро сбрую.       Он не дождался ответа, повернулся и вышел. Шёл сначала медленно, потом быстрее, почти бежал по коридорам, не видя ничего перед собой. Он миновал конюшню, где действительно нужно было забежать к Моро, проскочил мимо удивлённого кузнеца и выбежал в дальний угол сада, где за полуразрушенной стеной когда-то был пруд, а теперь росла густая, никем не тревожимая крапива.       Только там, спрятавшись за камнями, прижавшись лбом к шершавой, холодной кладке, он позволил себе заплакать. Тихими, бессильными, взрослыми слезами. Он плакал не из-за подарков или обещаний. Он плакал потому, что только что получил самый дорогой и самый жестокий подарок на своё шестнадцатилетие — ясное, неотвратимое понимание того, что его время здесь, его призрачное, купленное страхом счастье, подошло к концу. Ричард мог обещать что угодно. Но мир, в котором они существовали вдвоём (втроём, со страшной тенью Айрис), только что рухнул. И ни одна красивая новая сбруя не могла этого исправить.

***

      Эреа Октавия прибыла в Надор под аккомпанемент моросящего дождя, стучащего по крыше её скромной кареты. Когда она ступила на вымощенный булыжник внутреннего двора, её первым впечатлением был не величие замка, а всепроникающая сырость и чувство полной, безоговорочной отдачи себя в чужие руки.       Ричард встретил её под зонтом лакея. Он не улыбался, но его поклон был безупречен, а рука, протянутая ей для помощи, — твёрдой и уверенной. — Эреа Октавия. Добро пожаловать в Надор. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной.       Его голос был ровным, тёплым ровно настолько, чтобы соблюсти приличия. В нём не было ни капли влюблённости или предвкушения. Была сдержанная, почти профессиональная вежливость человека, принимающего важного, но нежеланного гостя.       Октавия опустила глаза, едва коснувшись его пальцев своей холодной рукой в тонкой перчатке. — Благодарю вас, ваша светлость. Всё было прекрасно устроено.       Она была именно такой, как он искал: миловидной, но не броской. Спокойной, но не глупой. В её манерах читалась врождённая благородная сдержанность, смешанная с робостью женщины, которая прекрасно осознаёт шаткость своего нового положения. Она не смотрела на него влюблёнными глазами. Она смотрела с тихой, покорной готовностью исполнить любую его волю. Она была идеальным фасадом.       Проводя её в отведённые покои, Ричард испытывал не раздражение, а скорее усталую ответственность. Он не любил её. Не мог полюбить. Его сердце и помыслы были навеки отравлены другим, запретным чувством. Но он был джентльменом. Он взял на себя обязательство. И потому он был полон решимости обращаться с ней максимально бережно, заботливо, со всей учтивостью, на какую только был способен. Она не заслуживала стать заложницей его личного ада. Она и так уже была его пешкой.       Вечером, оставшись один в кабинете, он снова развернул письмо Айрис. Благоухающие чернила, изящные завитки. И подтекст, от которого стыла кровь. «…все здесь только и говорят о твоём недавнем решении… мудрый и своевременный шаг… важно для спокойствия всех нас… развеет последние сомнения…» Он прекрасно знал этот язык. Это был не язык сестринской заботы. Это был код паники. «Все говорят» — значит, слухи в столице достигли ушей тех, кто не должен был о них знать. «Последние сомнения» — значит, кто-то начал копать глубже простых сплетен о педофилии. Кто-то начал задаваться вопросами о природе его «холостяцкой» жизни, о частых визитах сестры, о его странной, болезненной привязанности к Айрис, которая давно перестала быть братской.       Именно этого он и боялся. Не смешков за спиной по поводу его цыганёнка. Пусть думают что хотят. Это даже удобно — отвлекающий манёвр. Он боялся, что под прикрытием этих грязных сплетен кто-то начнёт расследование, которое приведёт прямо в спальню Айрис. К их поцелуям, к их безумным, отчаянным ночам, к той тайне, которая была позорнее и опаснее любых извращений. Инцест. Грех, за который сжигали на костре, который разбивал репутации и уничтожал дома.       Женитьба на Октавии была щитом. Ярким, блестящим, общепринятым щитом. Смотрите, герцог Надора женится! Он выбрал прекрасную, благородную девушку. Значит, все эти тёмные слухи — ерунда. У него теперь есть законная жена. Какие могут быть вопросы? Какие могут быть подозрения? И самое главное — какое право теперь рыться в его личной жизни?       Он сложил письмо и бросил его в огонь камина. Пламя жадно лизнуло бумагу, свернув её в чёрный, пепельный завиток. Решение было принято. Игра началась.       На следующий день он пригласил Октавию на прогулку по парку. Он подал ей руку, внимательно следил, чтобы она не споткнулась на скользкой тропинке, указывал на достопримечательности своим спокойным, ровным голосом. — Вон там, за старым дубом, начинается яблоневый сад. Весной он должен быть прекрасен. — Должно быть, да, — тихо согласилась она, даже не взглянув в указанном направлении. Её мысли были где-то далеко. Или нигде.       Он спросил о её предпочтениях в еде, о книгах, которые она любит. Она отвечала вежливо, но без энтузиазма. Она не просила ни о чём. Не выражала своего мнения. Она была глиной, ожидающей, когда скульптор придаст ей форму. И Ричард, с тяжёлым сердцем, понимал, что этим скульптором будет он. Он должен будет вылепить из неё иллюзию счастливой герцогини. Для всех. Для Айрис. Для самого себя.       Вечером, проходя мимо открытой двери в библиотеку, он увидел Рокэ. Юноша стоял у окна, спиной к двери, и смотрел в парк, где они только что гуляли. Его поза была неестественно напряжённой. Ричард на мгновение задержался, желая что-то сказать, что-то объяснить. Но что? Правду? «Я женился, чтобы скрыть свою преступную связь с сестрой, а ты, друг мой, просто побочный ущерб»?       Нет. Он не мог. Он лишь тихо вздохнул и прошёл мимо, оставив Рокэ с его болью, а себя — с грузом новой, изматывающей лжи, которую теперь предстояло поддерживать каждый день. Его забота об Октавии была искренней в своей порядочности. Но это была забота тюремщика к заложнику, которого он, к своему сожалению, должен был содержать в максимальном комфорте, пока шла эта страшная, тихая война за их общее с Айрис выживание.