Табор уходит в небо

      Рокэ лежал ничком на пыльных досках, дыхание спёрто в груди, сердце колотилось где-то в горле. Он украл неловкое начало, а теперь, проклиная себя, не мог заставить себя уйти. Проклятая щель в полу словно затягивала его взгляд вниз, в ту самую, освещённую свечами комнату.       Ричард, казалось, полностью отбросил усталость. Его движения были медленными, целеустремлёнными, полными странной, сосредоточенной нежности. Он подвёл Октавию к кровати, усадил её на край и сам встал перед ней на колени, так, чтобы быть с ней на одном уровне. Он взял её лицо в ладони и поцеловал. Сначала осторожно, почти несмело, потом глубже, увереннее. Его пальцы скользили по её плечам, по хрупким ключицам, по длинной, белой шее. Он целовал её запястья, где пульсировала кровь под тонкой кожей, и Октавия замирала под его прикосновениями, словно птица в руках укротителя, не понимающая, больно ей будет или нет.       Потом его пальцы нашли шнуровку корсета. Он развязал её без спешки, петля за петлёй, и когда ткань ослабла, он помог ей снять верхнюю часть одеяния. Октавия пыталась прикрыть груди руками, но Ричард мягко отвёл их. Он смотрел на неё не с похотью, а с тем же оценивающим вниманием, с каким разглядывал карту местности перед сражением.       Его руки — сильные, с твёрдыми мозолями от меча и пера — обхватили её груди. Движения его пальцев были не грубыми, а глубокими, проминающими, снимающими напряжение. Он не щипал и не тискал — он будто разминал уставшие мышцы, находил узлы зажатости и растворял их. Октавия сначала зажмурилась, ожидая боли, но её лицо постепенно начало терять маску страха. Её губы приоткрылись в тихом, удивлённом выдохе.       Ричард наклонился и взял одну грудь в рот. Нежно, исследующе. Потом другую. Октавия вздрогнула, издав короткий, сдавленный звук, но не оттолкнула его. Её пальцы вцепились в простыни.       Рокэ на чердаке чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он видел Ричарда в роли учителя, стратега, иногда — почти отца. Но этого Ричарда — терпеливого, методичного соблазнителя — он не знал. Это было странно, чуждо и гипнотизирующе.       Ричард помог Октавии лечь, приподнял её бёдра, чтобы снять последнюю преграду — тонкие панталоны. Его руки скользили по её бёдрам, икрам, снова поднимались вверх, лаская внутреннюю поверхность бедер, но намеренно избегая самого центра, самого сокровенного. Он снова и снова возвращался к её губам, прерывая ласки долгими, глубокими поцелуями, будто давая ей передышку, время осознать, привыкнуть, расслабиться.       И постепенно, под его настойчивыми, но бережными руками, тело Октавии начало меняться. Напряжение уходило, заменяясь другой, незнакомой слабостью. Её дыхание стало чаще, глубже. Ричард, кажется, ждал именно этого. Его рука наконец-то скользнула ниже, коснувшись того самого места, которое до сих пор обходила. Октавия выгнулась, издав тихий стон — уже не от страха. Её кожа в тусклом свете казалась влажной, сияющей.       И тогда Ричард сделал нечто, от чего у Рокэ перехватило дыхание даже на чердаке. Он спустился ниже, раздвинул её ноги ещё шире и… приник к ней губами. Прямо туда. В комнате раздался тихий, шокированный возглас. — Ваша светлость?.. Что вы… Ах!       Октавия пыталась отодвинуться, её лицо выражало полнейшее, абсолютное недоумение, смешанное с чем-то ещё. Но Ричард не останавливался. Его действия были медленными, настойчивыми, знающими. И через несколько мгновений попытки оттолкнуть его ослабели. Её руки вместо того, чтобы отпихивать его голову, вцепились в его волосы, но не чтобы оттащить, а будто пытаясь удержать его там, или просто не зная, куда деть себя от нахлынувших ощущений.       Рокэ смотрел, не в силах пошевелиться. Его мир трещал по швам. Он думал, что знает, как бывает между мужчиной и женщиной. Болезненно, быстро, грязно, для продолжения рода. Как животные. То, что он видел сейчас, не вписывалось ни в одно из этих понятий. Это было служение. Целенаправленное, искусное доставление удовольствия. Ричард, герцог Надора, на коленях перед своей женой, отдающийся этому занятию с тем же сосредоточенным усердием, с каким он анализировал тактику.       Он должен был уйти. Сейчас же. Это было уже не просто подглядывание, это было святотатство. Он оторвал взгляд от щели, прижал лоб к холодной доске, пытаясь собрать волю в кулак, чтобы подняться и уползти прочь. Но в этот момент снизу донёсся звук. Стон. Длинный, низкий, прерывистый. В нём не было ни капли боли. В нём было чистое, неконтролируемое, изумлённое наслаждение.       Рокэ замер. Он знал этот звук. Точнее, не знал, но инстинктивно понимал, что он значит. Он украдкой глянул в щель ещё раз.       Леди Октавия лежала, запрокинув голову, её глаза были закрыты, губы приоткрыты. По её лицу, прежде такому бледному и сдержанному, разлилась волна яркого румянца, на лбу выступили капельки пота. Её тело извивалось под ласками мужа не в муке, а в каком-то новом, незнакомом ей ритме. На её лице было выражение такого чистого, безудержного удовольствия, которое невозможно было симулировать или неверно истолковать.       Рокэ смотрел, загипнотизированный. Его собственная злость, ревность, боль — всё это на мгновение отступило перед шокирующим открытием. Женщины… тоже могут это чувствовать. Их можно довести до такого состояния не болью и не силой, а… лаской. Терпением. Умением.       А Ричард… Ричард знал, как это делать. Значит, у него был опыт. Не с сестрой, конечно — это было бы безумием другого порядка. Но с кем-то ещё. С кем-то, кого Рокэ не знал и, вероятно, никогда не узнает.       Эта мысль, смешанная с непристойным зрелищем и звуками, которые становились всё громче и отчаяннее, приковала Рокэ к месту. Он обещал себе отвернуться. Сейчас. Вот сейчас. Но он не сделал этого. Он остался лежать в пыли, глаза прикованные к щели, слушая, как тихая, робкая эреа Октавия находит свой голос — голос страсти, которой она, вероятно, даже не подозревала в себе. И наблюдая, как Ричард Окделл, его загадочный, двойной хозяин, одним вечером разрушает все его, Рокэ, примитивные представления о мире, о близости, о нём самом.       Ричард чувствовал, как напряжение в теле Октавии достигло пика, её дыхание стало прерывистым, а пальцы вцепились в его плечи. Он не довёл её до края — это было бы слишком, слишком резко для первого раза. Вместо этого он замедлил движения языка, смягчил нажим, позволил нарастающей волне отступить, не разбиваясь, а плавно растекаясь по всему телу теплом и приятной тяжестью.       Октавия выдохнула долгий, дрожащий звук, смесь разочарования и глубочайшего облегчения. Её тело обмякло на простынях, будто из него вытащили все кости. Ричард поднялся, лёг рядом, обнял её за плечи и притянул к себе. Она не сопротивлялась, прижалась щекой к его груди, слушая учащённый стук его сердца — не от страсти, а от долгой, сосредоточенной работы. — Всё хорошо, — прошептал он ей в волосы, его голос был хриплым от усталости и непривычного напряжения. — Всё в порядке. Ты была прекрасна.       Он не лгал. В её отклике, в этой тихой, доверчивой капитуляции была своя красота. Он гладил её по спине, по руке, успокаивающими, круговыми движениями, пока её дыхание не выровнялось и не стало глубоким, сонным. — Я не знала… — пробормотала она в полудрёме, уже почти не осознавая, что говорит. — Что так… может быть… — Теперь знаешь, — тихо ответил Ричард. Он чувствовал, как её сознание уплывает. И сам ощущал, как тяжесть дня — церемония, пир, этот сложный, ответственный танец первой ночи — наваливается на него всей своей массой. Глаза сами закрывались.       Через несколько минут они оба спали. Ричард, всё ещё обнимая жену, Октавия — прижавшись к нему, как к единственному якорю в незнакомом море новых ощущений.       На чердаке воцарилась тишина. Тяжёлая, густая, давящая.       Рокэ отполз от щели и сел, прислонившись к стене. Внизу больше не было слышно ни звука. Только его собственное неровное дыхание и гул крови в ушах. Стыд накрыл его новой, более жгучей волной. Он не только подсмотрел, он досмотрел. Увидел не просто акт, а процесс. Исцеление? Обучение? Ритуал?       Он видел, как страх в глазах Октавии сменился замешательством, потом удивлением, потом темным, глубоким наслаждением. Видел, как Ричард управлял этим процессом с холодной, почти хирургической точностью. Он не был страстным любовником. Он был искусным ремесленником. И результат его работы был очевиден по расслабленному, почти счастливому выражению на лице спящей женщины.       И это было самым страшным открытием.       Ричард не просто выполнял долг. Он делал это хорошо. Так хорошо, что Октавия, эта тихая, покорная кукла, несомненно, захочет повторить. Завтра. И послезавтра. Она захочет возвращаться в эту постель не из долга, а из желания. И Ричард, как порядочный муж и хозяин положения, будет предоставлять ей это. Регулярно. Находя для этого время, силы, внимание.       Этот новый вид близости — не эмоциональный, не запретный, как с Айрис, а физический, разрешённый, даже ожидаемый обществом — теперь прочно входил в расписание жизни Ричарда. И в этом расписании для странных, затяжных уроков с цыганским воспитанником, для тех долгих, тихих вечеров у камина, для объятий в библиотеке — места оставалось всё меньше.       Рокэ сидел в пыли и темноте, и новое знание кристаллизовалось внутри него, холодное и отточенное, как лезвие ножа, подаренного на день рождения. Ричард был сложнее, многограннее и опаснее, чем он мог представить. Он умел не только командовать, учить и манипулировать. Он умел давать удовольствие. И это умение было куда более мощным инструментом привязанности, чем страх или чувство долга.       Октавия не была угрозой потому, что отняла у Ричарда любовь. Любви у Ричарда для неё не было. Она была угрозой потому, что отнимала у него, Рокэ, время, внимание и ту скудную порцию человеческой теплоты, на которую он научился рассчитывать. А теперь выяснилось, что она может отнять и нечто большее — часть Ричарда-человека, ту часть, которая умела быть нежным, терпеливым, щедрым на ласку. Ту часть, которую Рокэ никогда не видел направленной на себя и, видимо, уже никогда не увидит.       Он медленно поднялся, отряхивая с колен пыль. Из щели в полу больше не лился свет. Свадьба закончилась. Начался брак. А Рокэ место в этой новой реальности было более зыбким и неопределённым, чем когда-либо. Он спустился с чердака и пошёл в свою каморку, неся с собой тяжёлое, горькое знание: враг был не в лице робкой леди Октавии. Враг был в самой природе вещей, в тех новых, законных связях, которые отныне будут определять жизнь замка. И против этой природы он был бессилен.