Табор уходит в небо

      Свадьбу сыграли быстро, но с подобающей герцогскому дому пышностью. В замковую часовню съехалась вся знать Надора и окрестных земель — больше из любопытства, чем из искренней радости. Все хотели взглянуть на жену Окделла, того самого, о ком столько лет шушукались вполголоса.       Рокэ не имел права находиться в часовне. Он стоял снаружи, в толпе слуг и простолюдинов из ближайшей деревни, пришедших поглазеть на зрелище и получить угощение. Он слышал, как гудят колокола, как из-за резных дверей доносится мерный голос священника. Он представил себе Ричарда у алтаря, в парадном камзоле, вероятно, с тем же бесстрастным, слегка усталым выражением лица, что было у него в последние дни. Рядом с ним — Октавия в подвенечном платье, которое, наверное, было прекрасным, но Рокэ даже не пытался его вообразить.       Он ловил себя на мысли, что подбирает слово. Какое слово определяет то, что связывает его с человеком, который сейчас венчается там, внутри? Хозяин — слишком просто и рабски. Благодетель — слишком благородно и лживо. Покровитель — близко, но не отражает той липкой, болезненной зависимости, которая росла в нём с годами. Друг? Смешно. Любовник? Нет, никогда, и сама мысль вызывала жгучую волну стыда. Может, причина? Причина его страхов, его образования, его заточения в этих стенах. Причина того, что он сейчас стоит здесь, а не там, внутри, среди равных.       Он так и не нашёл слова. Была лишь тяжёлая, бесформенная глыба чувств, в которой страх потери смешивался с обидой, благодарность — с ревностью, а детская привязанность — с взрослым, горьким пониманием своей роли.       После церемонии начался пир в большом зале. Рокэ, как «воспитанник», получил место в самом конце одного из длинных столов, среди младших офицеров гарнизона и дальних родственников управляющего. Отсюда он видел высокий стол. Ричард сидел в центре, Октавия — рядом. Герцог пил, отвечал на тосты, обменивался какими-то словами с соседями, но энергия в нём, казалось, была на исходе. Он не выглядел несчастным — просто отстранённым, как человек, выполняющий необходимый, но изматывающий ритуал. Иногда он поворачивался к жене, говорил что-то короткое, она кивала в ответ своей тихой, почтительной улыбкой.       Рокэ не мог оторвать от них глаз. Каждый их взгляд, каждый жест — даже самый формальный — отпечатывался в его сознании как доказательство. Доказательство того, что Октавия теперь — легальная часть жизни Ричарда. Та, кому по праву принадлежало место рядом с ним за столом, та, к кому он будет обращаться «моя жена», та, с кем он будет уходить в свои покои вечером. Она занимала не всё место в сердце Ричарда — Рокэ знал, что его сердце давно захвачено другим, запретным чувством. Но она занимала то пространство — публичное, социальное, бытовое, — которое до сих пор было ничьим. А значит, потенциально его, Рокэ. Пространство рядом. Пространство внимания. Пространство права быть в поле зрения без необходимости прятаться или оправдывать своё присутствие.       Теперь это пространство было занято. Закреплено законом, церковью и обществом. И Рокэ с каждой минутой пира чувствовал, как это знание съеживает его собственный мир, делает его место за дальним столом не временной случайностью, а постоянным, окончательным приговором.       Пир длился долго. Гости шумели, вино лилось рекой. Ричард, казалось, держался, но к полуночи усталость стала проступать в его чертах яснее. Наконец, настал момент, которого все ждали и которого Рокэ боялся как огня. Старший гость поднялся, начался шумный, непристойно-весёлый обряд сопровождения новобрачных в опочивальню.       Рокэ не пошёл с толпой. Он выскользнул из зала и встал в тени колоннады на верхней галерее, откуда был виден коридор, ведущий в покои герцога. Оттуда доносился смех, шутки, потом — грохот захлопнувшейся тяжёлой двери, и шум стал тише, постепенно стих, сменившись отдалённым гулом вернувшихся к пиру гостей.       Он стоял один в темноте, глядя на ту дверь. За ней сейчас был Ричард. И Октавия. Совершался последний, необратимый акт, закрепляющий их союз. Ричард, возможно, делал это без особой страсти, как долг. Но он делал это. И с этой ночи всё изменилось бы на самом деле, на бытовом, необратимом уровне.       Рокэ не плакал. Внутри была пустота, холодная и тяжёлая, как камень. Он представлял, что чувствует Ричард сейчас. Облегчение? Раздражение? Апатию? А Октавия? Страх? Покорность? Надежду?       Он не знал. Он знал только одно: какая бы ни была ночь за той дверью, утром откроется новая эра. И в этой эре для него, Рокэ, не было прописанной роли. Он был пережитком старого порядка. Призраком, которому пока разрешили оставаться в доме. Но призраки со временем рассеиваются, особенно когда появляются новые, законные обитатели.       Он повернулся и пошёл прочь от колоннады, в сторону чёрного хода, ведущего в конюшню. Шум праздника из-за стен казался ему теперь не просто чужим, а враждебным. Это был звук мира, который его больше не касался. А впереди была лишь тишина, холод конюшни и неясное будущее, в котором он больше не мог быть уверен даже в часах внимания Ричарда. Потому что теперь у того были более важные, законные обязанности. И первая из них начиналась за той самой дверью, в брачных покоях.

***

      Шум праздника стих, растворившись в пьяном храпе гостей, разбросанных по покоям для приезжих, и усталом шёпоте слуг, убирающих последние следы пира. Рокэ шёл по тёмным, безлюдным коридорам служебного крыла, и каждый шаг отзывался в нём глухим укором. Он знал, куда идёт. Знание это было гнилым, постыдным, отвратительным. Он шёл совершить подлость. Не дворянина, не слуги — подлость просто человека, который опустился так низко, что готов воровать крохи чужой интимности, чтобы утолить собственную, невыносимую боль.       Дверь на чердак скрипнула громче, чем он помнил. Лестница под ногами прогибалась. Воздух был спёртым, пахнущим пылью и забытьём. Он, не зажигая света, на ощупь пробрался к знакомой щели и опустился на колени, потом лёг животом на холодные, пыльные доски.       Внизу горело несколько свечей. Комната была та же — массивная кровать, кресло у камина, где он так часто видел Ричарда одного. Но теперь он был не один.       Эреа Октавия стояла у туалетного столика, спиной к комнате, в тонком ночном одеянии. Её плечи были напряжены. Ричард сидел на краю кровати, уже без парадного камзола, в простой рубахе и штанах. Он выглядел смертельно усталым, но не раздражённым. Скорее сосредоточенным. — Я… я никогда не была с мужчиной, ваша светлость, — тихо, почти неслышно произнесла Октавия, не оборачиваясь. — Я знаю, — так же тихо ответил Ричард. — И я… никогда не был ни у кого первым. Так что мы квиты.       Он встал, медленно подошёл к ней сзади. Рокэ затаил дыхание, ожидая резкого движения, грубого прикосновения. Но Ричард лишь осторожно положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, но не отпрянула. — Не бойся, — сказал он, и его голос в тишине комнаты звучал глухо, но мягко. Он начал медленно, почти по-медицински аккуратно распускать сложную причёску, снимать шпильки и невидимки. Длинные, светлые волосы Октавии тяжёлой волной упали на плечи.       И тут Рокэ накрыло. Вспышка. Память. Тёплые пальцы Ричарда в его собственных, когда-то спутанных, черных волосах, когда он, заболев лихорадкой, лежал беспомощный, а Ричард, скрипя зубами от брезгливости или чего-то ещё, терпеливо распутывал колтуны. То же неторопливое, методичное движение. Та же странная, обезличивающая нежность. — Мы не будем делать это сегодня, — произнёс Ричард, закончив с волосами и отступив на шаг.       Октавия резко обернулась, и на её обычно спокойном лице Рокэ увидел вспышку настоящей, живой боли. — Не будем? — её голос дрогнул. — Но… почему? Я… я настолько непривлекательна? Или… вы настолько равнодушны, что даже это… долг… не хотите исполнять? Я буду просто декорацией? Всю жизнь?       В её словах прозвучал такой искренний детский ужас перед будущим одиночеством в самом центре чужой жизни, что у Рокэ сжалось сердце. Он ненавидел её, боялся её, но в этот миг он её понимал. — Нет, — Ричард покачал головой, его усталость, казалось, на миг отступила перед необходимостью объясняться. — Дело не в этом. Я очень устал. Ты, наверное, тоже. А первый раз… он не должен быть таким. Он требует времени. Подготовки. Я не хочу причинять тебе боль или неприятные ощущения только потому, что так положено по расписанию.       Октавия смотрела на него, непонимание читалось в её широко открытых глазах. — Но… вы сказали «не будем делать это». А что ещё… бывает? — Она произнесла это с наивным, пугающим недоумением.       Ричард на мгновение замер, потом губы его дрогнули в едва уловимой, странной улыбке — не смешке, а скорее удивлённой гримасе перед пропастью невежества. — Я не хочу проникать в тебя сегодня, — повторил он чётче. — Просто хочу сделать приятно. Иди сюда. Не бойся. Больно не будет.       Октавия застыла, и по её лицу пробежала тень новой, более тёмной догадки. Щёки её залились густым румянцем. — Ты… ты хочешь сделать это… сзади? — выдохнула она, и в её голосе послышался леденящий ужас. Кто-то, видимо, уже успел нашептать юной невесте «ужасов» о противоестественных плотских утехах.       Ричард не сдержал короткий, хриплый выдох, больше похожий на стон усталости, чем на смех. — Нет, же, — сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то вроде тепла, смешанного с раздражением, — Я же сказал. Без проникновения. Просто доверься. Подойди.       Он протянул к ней руку. Октавия, всё ещё дрожащая, с лицом, полным страха и стыдливого любопытства, сделала неуверенный шаг вперёд.       На чердаке Рокэ отполз от щели, прижавшись спиной к грубому бревну. Дальше смотреть он не мог. Не смел. В ушах звенело от стыда и отвращения к самому себе, но ещё громче — от эха этих тихих голосов внизу. Он подслушал не страсть, не животную близость, а что-то гораздо более сложное и невыносимое: болезненную неловкость, попытку договориться, робкое предложение утешения от человека, который и сам нуждался в утешении.       Он украл не интимность. Он украл кусок чужой боли и растерянности. И этот кусок жёг ему душу сильнее, чем любая сцена страсти. Потому что в этой неловкости, в этой попытке Ричарда быть бережным, он увидел не любовника, а того же самого человека из кресла у камина. Запертого в новой ловушке. Играющего новую, ещё более сложную роль. И приглашающего в эту роль другого человека, такого же потерянного, как и он сам.       Рокэ сидел в пыли, обхватив голову руками. Он пришёл сюда, чтобы увидеть конец. Конец своих иллюзий. И он его увидел. Но конец оказался не взрывом, а тихим, тягучим, неловким началом чего-то нового. А он оставался здесь, на чердаке. Призрак. Наблюдатель. Вор. Без малейшего понятия, как теперь жить с тем, что он только что украл и что он только что увидел.