Табор уходит в небо

      Злость, которая клокотала в Рокэ, была слепой и бесполезной, пока он направлял её на саму Октавию. Она была слишком непроницаемой. Слишком тихой, слишком покорной, слишком искренне счастливой в своём заблуждении. Её невозможно было ненавидеть по-настоящему, потому что она не вела войны. Она просто занимала пространство. Тихо, законно, с благодарностью. Но однажды, глядя на то, как она с тихой сосредоточенностью выбирает новые шторы для восточной гостиной, в его памяти всплыли обрывки подслушанных когда-то разговоров.       Не те, где говорили о нём, а те, что были между ними. Между Ричардом и Айрис. Он вспомнил голос Айрис, сдавленный от паники: «Он не дурак, Ричард. Если это всплывёт при дворе…» И её же голос, позже, полный надрыва и животной ревности: «Я этого не вынесу, Ричард. Чужая женщина будет… хозяйничать на моей кухне, переставлять мебель в моей библиотеке… в нашем замке.»       Тогда он не до конца понимал. Теперь, глядя на Октавию, которая осторожно прикидывала, подойдёт ли этот узор к обоям, всё встало на свои места с леденящей ясностью.       Айрис не угрожала ему, Рокэ. Она презирала его как грязь под ногтями. Она угрожала Ричарду. Из-за него, из-за их опасной связи. Она требовала от брата женитьбы как щита. И теперь этот щит — Октавия — стоял здесь, срывая розы, которые, как знал Рокэ, Айрис считала своими.       Мысль оформилась, ядовитая и соблазнительная: Айрис ненавидит Октавию уже по умолчанию. Ненавидит сам факт её существования как жены Ричарда. Потому что любая жена — претендентка на его время, внимание, статус. А для Айрис, которая привыкла быть единственной женщиной в жизни брата (в том самом, страшном смысле), это было бы невыносимо.       Рокэ представил себе приезд Айрис. Её холодную, оценивающую улыбку, когда она увидит «безродную авантюристку», играющую в хозяйку. Её властный тон, когда она начнёт перекраивать распорядок, переставлять мебель, отменять распоряжения новой герцогини. Октавия, со своей робкой готовностью угождать, не устоит. Она будет раздавлена. Унижена. Изгнана из того самого пространства рядом с Ричардом, которое она так неосторожно заняла.       И тогда… тогда всё могло бы вернуться на круги своя. Ну, почти. Ричард снова будет один. Или не один — но его единственной женщиной снова будет Айрис. А он, Рокэ… он будет знать своё место. Более тёмное, более опасное, но знакомое. Место в тени их запретного союза. Это было уродливо, больно, но это была его территория. Территория, которую он знал и на которой умел выживать. В отличие от этой новой, солнечной и законной территории, где царила Октавия с её невинным счастьем.       Эта мысль стала для Рокэ якорем. Он начал ждать приезда Айрис с нервным, почти лихорадочным нетерпением. Он ловил слухи, прислушивался к разговорам управляющих. Каждый раз, когда на горизонте появлялась пыль от экипажа, его сердце замирало. Он представлял, как всё будет: ледяной приём, первые колкие замечания за ужином, потом — планомерное уничтожение.       Он даже начал, к своему собственному ужасу, мысленно защищать Айрис в своих фантазиях. Ну да, она жестока. Ну да, она смотрит на него, как на насекомое. Но она — сила. Она — часть той истинной, тёмной сути Ричарда, которую Октавия со своим «ваша светлость, что вы делаете?» никогда не поймёт. Айрис была как буря — разрушительная, но очищающая. Она сметёт эту хрупкую, фарфоровую идиллию, и тогда станет ясно, кто здесь чужой, а кто свой. Пусть даже «свой» в самом уродливом смысле этого слова.       Он перестал испытывать границы с Ричардом. Зачем? Скоро всё решится без его участия. Он стал тише, наблюдательнее, но внутри него зрела твёрдая, почти радостная уверенность в неминуемом крахе. Он ловил себя на том, что смотрит на Октавию не с ревностью, а с холодным любопытством. Как смотрят на ягнёнка, которого вот-вот поведут на заклание.       Однажды он столкнулся с ней в узком коридоре архивов. Она несла стопку старых книг по садоводству, явно стараясь внести свою лепту в хозяйство. Увидев его, она улыбнулась той же тёплой, открытой улыбкой. — Рокэ, здравствуй. Не подскажешь, где здесь могут быть записи о старых сортах роз? Герцог говорил, что когда-то здесь цвели синие… — Не знаю, — резко оборвал он её, даже не глядя в глаза. — Спросите у эреа Айрис, когда она приедет. Она тут всё знает.       Он произнёс это с такой ядовитой сладостью, что сам испугался. Октавия замерла, улыбка сползла с её лица, сменившись растерянностью. — Эреа Айрис? Да, конечно… я слышала, она большой знаток… — Большой, — с силой подтвердил Рокэ и прошёл мимо, оставив её стоять с книгами на руках и с новым, крошечным семенем тревоги, которое он только что посеял.       Он шёл, и его трясло от странного возбуждения. Он сделал первый шаг. Не явный вызов, а тихое, предупредительное шипение из темноты. Готовься. Твоя хозяйка скоро будет здесь. И тебе с ней не справиться.       Теперь он ждал не просто с нетерпением, а с жаждой. Жаждой увидеть, как его теория подтвердится. Как Айрис, его ненавистная и страшная союзница-призрак, войдёт в замок и наведёт свой, жестокий порядок. Порядок, в котором для наивной, счастливой леди Октавии места не будет. А для него… для него останется щель в полу чердака, тёмные коридоры и горькое знание истинного лица этого дома. И это было лучше, чем быть никем в мире солнечного света и «обычной бережности». Потому что в темноте хотя бы знаешь, кто ты. Призрак. Наблюдатель. Выживший.

***

      Ричард наблюдал за Рокэ с возрастающей тревогой. Внешне всё было идеально: юноша вовремя являлся на уроки, выполнял задания без возражений, держался почтительно и тихо. Он перестал испытывать границы, перестал появляться в неположенных местах, перестал задавать неподобающие вопросы. Он вёл себя как идеальный воспитанник. И именно это безукоризненное поведение было самым тревожным знаком.       Ричард знал Рокэ. Знаком не понаслышке, а за два года плотного, почти ежедневного контакта. Он видел в нём не только цыганёнка, подаренного в уплату, но и умного, гордого, ранимого юношу, чьи эмоции всегда были написаны на лице: страх, растерянность, редкие проблески гордости, подавленная злость. Теперь это лицо стало маской. Спокойной, непроницаемой, вежливой. За этой маской что-то кипело. Ричард чувствовал это, как охотник чувствует напряжение в теле зверя перед прыжком. «Он что-то задумал», — холодной тяжестью ложилась в душу мысль. — «Что-то тёмное. И ждёт своего часа.»       И час этот, как Ричард с ужасом начинал понимать, мог быть связан не только с Октавией, но и с другим, куда более опасным фактором. С Айрис.       Он вспоминал её последнее письмо, то самое, полное завуалированной паники и требования жениться. Он выполнил её требование. Нашёл подходящую женщину, создал фасад. С точки зрения логики и стратегии, он всё сделал правильно. Щит был выкован и установлен.       Но теперь, глядя на тихую, старающуюся Октавию, которая по вечерам робко прикасалась к его руке за ужином, которая загоралась тихим счастьем, когда он проявлял к ней простую человеческую вежливость, он осознал роковую ошибку в своих расчётах.       Он думал о проблеме как о мужчина, как о стратеге: «Айрис под угрозой - нужен щит - щит должен быть прочным и незаметным - я нахожу подходящий объект - объект установлен - угроза отведена».       Он совершенно упустил из виду, что Айрис — женщина. И не просто женщина, а женщина, безумно и греховно влюблённая в своего брата. Она требовала женитьбы, пока невеста была абстракцией, чернилами на бумаге, «какой-то безродной авантюристкой». Пока это был ход на шахматной доске их общей тайны.       Но скоро она приедет. И увидит всё своими глазами. Увидит не абстрактный «щит». Увидит живую, молодую, приятную внешне женщину за его столом. Услышит, как та называет его «ваша светлость» тем мягким, почтительным тоном. Увидит, как он, Ричард, по своей привычке быть бережным, поправляет ей скатерть, наливает вино, задаёт вопросы о её дне. Увидит следы его «обычной бережности» в её покрасневших щеках, в чуть более уверенной осанке, в том самом, неверно истолкованном счастье, которое светилось в её глазах.       И для Айрис это будет не стратегический манёвр. Это будет предательство плоти. Это будет зрелище того, как объект её запретной, всепоглощающей страсти тратит своё внимание, свою нежность, свою близость на другую. Пусть даже без любви. Пусть даже по расчёту. Но она-то этого не увидит! Она увидит только факт близости. Факт того, что её место — место единственной женщины, имеющей доступ к этому мужчине — занято.       Если Рокэ, у которого не было ни прав, ни рычагов влияния, не смог смириться с этой «бережностью» и в ответ затаил в душе бурю, то что сделает Айрис? У неё есть всё: статус, влияние, знание всех его тайн, безумная, искажённая любовь и ревность, способная спалить целый мир.       Армагеддон. Другого слова не было. Приезд Айрис грозился обернуться не контролируемым укреплением фасада, а тотальной катастрофой. Она могла обрушить всё: свой гнев на Октавию, раскрыв тем самым её истинное положение униженной куклы и поставив под удар весь брак-ширму. Она могла обрушить его на него самого, прибегнув к шантажу или истерике, которые привлекут самое ненужное внимание. Она могла, в своём безумии, даже навредить Рокэ, увидев в нём ещё одного «соперника» за его время и внимание.       Ричард отложил письмо и закрыл глаза. Он чувствовал себя полководцем, который, пытаясь отвести удар с одного фланга, нечаянно подставил под сокрушительную атаку центр и другой фланг одновременно. Тишина Рокэ была зловещей. Приближающийся визит Айрис — апокалиптическим.       Он должен был что-то делать. Контролировать Рокэ ещё жёстче, изолировать его от любых намёков на надвигающийся визит? Но это только подольёт масла в огонь его подозрений и злости. Готовить Октавию? К чему? «Моя сестра, дорогая, безумно ревнует меня ко всем, потому что мы с ней любовники, но ты держись»? Невозможно. Встречать Айрис на пороге с жёстким ультиматумом? Это спровоцирует немедленный взрыв.       Остался единственный, отвратительный вариант: играть дальше. Играть свою роль идеального, но слегка отстранённого мужа перед Октавией ещё убедительнее. Играть брата, озабоченного лишь формальностями, перед Айрис. И надеяться, что двух этих спектаклей хватит, чтобы удержать хрупкие стены его лживой жизни от обрушения. И одновременно — не спускать глаз с Рокэ, чьё затишье было похоже на затянувшуюся пружину.       Он вышел в сад, где Октавия, как он и предполагал, что-то высаживала под присмотром старого садовника. Увидев его, она улыбнулась тем самым, светящимся взглядом, полным неправильно понятой надежды. — Ваша светлость! Посмотрите, это те самые саженцы лаванды из южных оранжерей. Они должны прижиться. — Прекрасно, — сказал он, и его голос прозвучал именно так, как нужно: одобрительно, тепло, но без глубокой личной заинтересованности. Обычная бережность. — Вы хорошо заботитесь о нашем доме.       «Нашем доме». Слова обожгли ему язык. Для Айрис это был их дом. Для Рокэ — тюрьма или прибежище, он уже и сам не знал. Для Октавии — подарок судьбы. А для него полем боя, где вот-вот должны были столкнуться три силы, каждая из которых могла его уничтожить. И всё из-за его собственной, роковой слепоты.       Он положил руку ей на плечо на прощание, чувствуя, как она замирает под его прикосновением, и отвернулся, чтобы она не увидела тени истинного ужаса в его глазах. Затишье кончилось. Буря была уже на пороге. И ему предстояло встретить её, балансируя на лезвии ножа, подаренного когда-то цыганскому мальчику в день его рождения.