Табор уходит в небо

      Через щель в полу чердака Рокэ наблюдал, как разворачивается вечер в покоях герцога. Он уже не мог остановиться. Это стало навязчивой идеей, болезненной необходимостью — знать. Знать, что происходит в том мире, куда его не пускают, но который теперь неумолимо определял и его судьбу.       Октавия сидела у туалетного столика, медленно расчёсывая свои длинные светлые волосы. Её движения были задумчивыми, а взгляд в зеркало — невидящим. Ричард, уже переодетый в ночную рубашку, стоял у камина, просматривая какую-то короткую записку. Комната была погружена в тишину, нарушаемую лишь треском поленьев и мягким скрежетом гребня по волосам.       Рокэ видел, как Октавия положила гребень, обернулась и, не вставая, тихо сказала: — Ваша светлость… — М-м? — Ричард оторвался от бумаги. — Я… хотела поблагодарить вас. За прошлую ночь.       Её голос был таким тихим, что Рокэ едва расслышал. Она смотрела в пол, щёки её горели румянцем.       Ричард медленно сложил записку, сунул её в карман халата и подошёл к ней. — Не за что благодарить, — сказал он, и в его тоне не было ни смущения, ни особой теплоты. Была та же ровная, спокойная вежливость. — Я просто не хотел, чтобы тебе было неприятно. — Мне… мне было не неприятно, — выдохнула она, подняв на него глаза. В них читалась настоящая, детская растерянность. — Совсем наоборот. Я… я даже не знала, что так бывает.       Ричард смотрел на неё несколько секунд. Рокэ, притаившись на чердаке, видел, как в глазах герцога мелькнуло что-то сложное — не страсть, а скорее… расчётливое понимание. Он оценивал ситуацию. Стояла его законная жена, смущённая, благодарная и, что самое главное, желающая продолжения. Она не говорила этого прямо — её скромность и воспитание не позволяли. Но её потупленный взгляд, дрожащие руки, сам факт, что она завела этот разговор — всё это было криком о помощи. Помощи в том, чтобы снова испытать то странное, пугающее, но бесконечно приятное чувство.       И Ричард, как всегда, поступил по-джентльменски. По-бережному. Он протянул руку и прикоснулся к её щеке. Она вздрогнула, но не отпрянула. — Если тебе понравилось, — сказал он тихо, почти деловито, — мы можем это повторить. Ты не должна стесняться. Ты моя жена.       Октавия замерла, будто не веря своим ушам. Потом её лицо озарила такая яркая, беззащитная радость, что у Рокэ на чердаке сжалось сердце от чего-то похожего на жалость и злость одновременно. Она так легко принимала эту «бережность» за знак особого расположения! Она думала, что он предлагает это потому, что ей понравилось. А он предлагал потому, что так было правильно. Потому что так поддерживался фасад. Потому что довольная, привязанная к нему легкой физической привязанностью жена была ещё более надёжным щитом, чем просто формальная супруга. — Правда? — прошептала она. — Правда, — он наклонился и поцеловал её в лоб, как отец целует ребёнка. — Ложись. Я сейчас.       Он отошёл, чтобы потушить лишние свечи. Октавия быстро, почти по-девичьи, юркнула под одеяло, прикрывшись им до подбородка, и смотрела на него широко открытыми, полными благоговейного ожидания глазами.       Рокэ на чердаке чувствовал, как его тошнит. Он видел всю механику. Ричард не хотел её. Он исполнял обязанность. Но делал это так хорошо. Так профессионально-нежно, что она уже была в него влюблена по уши, даже не понимая, что такое любовь. И теперь он, по своей «доброте», собирался закрепить эту иллюзию. Сделать её зависимой от этих моментов псевдо-близости.       Ричард подошёл к кровати, сел на край. Его движения, когда он начал снова ласкать её, были уже более уверенными, менее осторожными. Он знал, что не встретит сопротивления. Он не целовал её в губы, предпочитая шею, плечи. Его руки под одеялом двигались с той же методичной точностью. Он снова опустился ниже, и на этот раз Октавия не вскрикнула от удивления. Она лишь тихо ахнула и схватилась за складки простыни.       Рокэ смотрел, и ему хотелось кричать. Кричать ей: «Одумайся! Он не любит тебя! Это просто привычка!» Кричать ему: «Прекрати! Ты делаешь ей только хуже!» Но он не мог издать ни звука. Он был прикован к месту, как заворожённый зритель перед разыгрывающейся трагедией, где все роли уже были прописаны, а финал предрешён.       Он видел, как тело Октавии постепенно расслаблялось и вновь напрягалось уже в ином, желанном ритме. Видел, как её пальцы вцепились в волосы Ричарда, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Видел, как её лицо, обращённое к потолку, исказилось гримасой немого восторга, и губы беззвучно шептали что-то, чего она сама, наверное, не понимала.       И когда она, наконец, замерла, обмякнув на простынях с тихим, счастливым стоном, Ричард поднялся, вытер губы краем простыни с тем же спокойным, почти медицинским видом, потушил последнюю свечу и лёг рядом, обняв её за талию. — Спи, — сказал он устало. — Утро вечера мудренее.       Через несколько минут его дыхание тоже стало ровным и глубоким. Октавия лежала, прижавшись к нему спиной, и даже в полумраке Рокэ видел блаженную, безмятежную улыбку на её лице. Она получила то, чего хотела, даже не успев как следует захотеть.       Рокэ отполз от щели и сидел в пыльной темноте, обхватив голову руками. Он был свидетелем не акта любви, а акта милосердного отравления. Ричард, сам того не желая (или желая? Рокэ уже не был уверен), привязывал к себе эту женщину самым коварным способом — давая ей вкус физического удовольствия и внимания. И она, в своей наивности, принимала этот яд за нектар.       Он думал, что ревнует. Но теперь он понимал, что чувство было сложнее. Это была ясность. Холодная, беспощадная ясность. Ричард Окделл был не чудовищем и не героем. Он был системой. Системой, которая для поддержания своего хрупкого равновесия была готова с методичной, безличной бережностью давать ложные надежды одной и отравлять жизнь другой. А он, Рокэ, был лишь гвоздём в этой системе. Бесполезным, но пока не выпавшим.       И наблюдая за тем, как Ричард обнимал во сне свою доверчивую жену, Рокэ поклялся себе, что никогда, никогда не окажется на её месте. Никогда не позволит этой «обычной бережности» обмануть себя. Лучше быть гвоздём, чем обманутой куклой. Лучше быть инструментом в тёмной игре, чем её невольной, счастливой жертвой.

***

      На чердаке было душно. Пыль щекотала ноздри, но Рокэ не шевелился, прильнув глазом к щели. Он ждал этого. Ждал с гадливым любопытством и сжимающим сердце предчувствием. Он обещал себе «не прийти». Не смог. Пришел.       Вечер начался с разговора. Октавия, сидя на краю кровати в ночной сорочке, набралась смелости. — Ваша светлость… Ричард. Можно вопрос? — Конечно, — он стоял у камина, снимая перстень. — Сестра ваша… эреа Айрис. Рокэ говорил, что она большой знаток дома. Мне хотелось бы подготовиться к её приезду. Чтобы не показаться совсем уж невеждой.       Рокэ на чердаке застыл. Он бросил это семя, и оно проросло. Ричард повернулся к ней. Его лицо в свете огня было непроницаемым. — Рокэ слишком много говорит, — произнёс он ровно, но в тишине комнаты это прозвучало как выстрел. — Айрис… да, она любит этот дом. И у неё есть свои представления о том, как всё должно быть. Твоя задача — не готовиться к экзамену, а просто быть собой. Вежливой и учтивой. Этого достаточно.       Его ответ был уклончивым, но не грубым. Октавия, однако, уловила подтекст. «Свои представления». Это означало, что её мнения всё равно никто не спросит. Она потупила взгляд. — Я понимаю. Просто… я не хочу быть обузой. Или причиной раздора. — Ты не будешь, — Ричард подошёл к кровати и сел рядом. Он взял её руку, чисто формально, но жест заставил её вздрогнуть. — Не думай об этом сейчас.       И тогда он начал. Не как в прошлый раз, с отсрочкой. Он поцеловал её, медленно и глубоко, заставив забыть о вопросах. Потом отстранился, его руки нашли завязки её сорочки. — Сегодня будет немного иначе, — сказал он тихо, почти по-врачебному. — Я буду осторожен. Но если будет больно — скажи.       Он достал флакон с маслом — не парфюмерным, а простым, аптекарским, с запахом миндаля. Разлил его по ладоням, согрел. Его движения были лишены страсти, но полны сосредоточенного внимания. Он словно готовил к операции.       Рокэ смотрел, заворожённый и униженный одновременно. Он видел, как Ричард, с невозмутимым видом учёного, изучает её тело, наносит масло, разминает напряжённые мышцы бёдер, живота. Он был не любовником, а проводником. Терпеливым, безразличным, но бесконечно ответственным.       Потом были пальцы. Медленные, вкручивающие, с постоянной проверкой: «Так? Не больно?» Октавия зажмуривалась, кусала губу, кивала. Её лицо отражало смесь страха, стыда и нарастающего, пугающего её самой возбуждения. Ричард, не торопясь, подготавливал её, растягивая, смазывая, приучая к вторжению. Он использовал и язык, возвращаясь к тому, что уже знал, что ей нравилось, чтобы напряжение сменилось расслаблением.       И только когда её дыхание стало совсем прерывистым, а тело влажным не только от масла, он переменил позу, расположился между её ног. — Готовься, — предупредил он, и в его голосе впервые прозвучала легкая хрипотца не от страсти, а от сосредоточенных усилий. — Медленно.       Он вошёл в неё. Не резко, а с той же неумолимой, бережной постепенностью. Октавия вскрикнула — коротко, больше от неожиданности, чем от боли. Её пальцы впились ему в плечи. — Дыши, — сказал он, замирая на месте, позволяя ей привыкнуть. — Просто дыши. Хорошо.       И он начал двигаться. Медленно, короткими, точными толчками, постоянно следя за её лицом. Это был не танец, не единение. Это был сложный, отлаженный механизм, где он был мастером, а она — материалом, который нужно обработать с минимальными повреждениями.       Рокэ смотрел, и мысль, острая и ядовитая, пронзила его мозг: Если он такой, когда не любит… то какой он, когда любит?       Картина была невыносимой. Эта сверхчеловеческая бережность, это абсолютное владение собой и ситуацией, это умение отдавать внимание и заботу без капли личного чувства… Если всё это направить на того, кого любишь по-настоящему… Это должно быть всё сокрушающее. Нежность, способная растопить камень. Внимание, способное вылечить любую рану. Счастлив будет тот, кого полюбит Ричард Окделл своей любовью, а не этой… обычной бережностью.       Именно в этот момент Рокэ понял, что больше не может смотреть. Он отполз от щели, прислонился спиной к грубой балке и закрыл глаза, но картинки продолжали стоять перед ним. Шёпот Ричарда: «Всё хорошо. Ты молодец». Тихие всхлипы Октавии, постепенно сменяющиеся на прерывистые вздохи. Звук их тел.       Он украл не интимность. Он украл знание. Знание о том, что Ричард способен на такую выверенную, бесстрастную нежность, которая, быть может, страшнее любой грубости. Потому что она обманчива. Она заставляет верить, что ты важен. А на самом деле ты — просто задача, которую нужно решить хорошо. Он решил, что больше не придёт сюда. Это самоуничтожение. Завтра. Завтра он не придёт.       Внизу стихло. Потом раздался голос Октавии, тихий, просветлённый: — Ричард… а ты… с другими так же был? Таким… осторожным?       Короткая пауза. — Не важно, — прозвучал его усталый ответ. — Спи.       Рокэ знал, что завтра, как только стемнеет, его ноги сами понесут его обратно на этот проклятый чердак. Потому что знать, что происходит внизу, было мукой. Но не знать — было страшнее. Это было похоже на болезнь. И лекарства от неё не было.