Табор уходит в небо

      Эреа Айрис прибыла, как и обещала, на третий день. Её карета была элегантной, но не вычурной, эскорт — достаточным для безопасности, но не для показной роскоши. Всё в её появлении говорило о вкусе, уверенности и понимании, что её здесь ждут как хозяйку, а не как просительницу.       Ричард встретил её на ступенях, чувствуя смесь тяжёлого ожидания и того тёмного, запретного возбуждения, которое всегда вызывала в нём её близость. Она вышла из кареты, и её взгляд мгновенно нашёл его, скользнул по его лицу, прочёл в нём всё — усталость, напряжение, и тоску тоже. Уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку, известную только им двоим. — Дорогой брат, — сказала Айрис, и в её голосе, тёплом и ровном, только он уловил лёгкую, едва слышную хрипотцу. — Сестра. Добро пожаловать домой.       Потом её взгляд перешёл на Октавию, которая стояла чуть позади, стараясь выглядеть спокойной и достойной. Айрис отпустила руку Ричарда и сделала два шага вперёд, её лицо смягчилось в абсолютно искренне выглядящую, светскую улыбку. — Вы, должно быть, Октавия. Я так много о вас слышала. Позвольте ещё раз поздравить. Вы украсили наш старый, мрачный замок.       Она взяла руку Октавии в свои и слегка сжала. Жест был безупречным: родственная близость, одобрение, лёгкое покровительство. Октавия, застигнутая врасплох такой открытостью, залилась румянцем и пробормотала благодарность. Ричард, наблюдая, почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Это было слишком хорошо. Слишком идеально. Айрис играла роль счастливой сестры, и играла её мастерски. Это было страшнее, чем если бы она сразу начала язвить.       Даже Рокэ, наблюдавший из тени дверного проема, замер. Он ждал молний, а получил солнечную улыбку. Его теория о немедленном уничтожении дала трещину. Но это не обнадёживало. Это настораживало ещё больше. Потому что если Айрис не нападала открыто, значит, её план был глубже и опаснее.       Вечер прошёл удивительно гладко. Айрис была очаровательна. Она расспрашивала Октавию о её семье, о дороге, о первых впечатлениях от Надора, слушала с вниманием, делала лёгкие, уместные комплименты замку и хозяйству. Она ни словом не упрекнула, ни разу не намекнула на своё особое положение. Она была просто любящей сестрой, радующейся счастью брата. Так убедительно, что даже Ричард на мгновение позволил себе расслабиться. Может, она приняла правила игры? — мелькнула глупая надежда.       Но потом он ловил её взгляд на себе — долгий, жгучий, полный немого вопроса и обещания. Нет. Она просто копила силы.       Ричард видел, как Октавия постепенно расслаблялась, её первоначальная робость сменялась благодарным облегчением. Она думает, что всё хорошо, — с горечью думал он. Она не понимает, что её только что измерили, взвесили и нашли пока что не представляющей угрозы. Пока что.       И сквозь эту милую болтовню он ловил на себе взгляд Айрис. Мимолётный, длящийся долю секунды, но в нём читалось всё: нетерпение, обещание, вопрос. Когда? Он отводил глаза, делая вид, что следит за наполнением бокалов. Игра только начиналась.       После ужина Ричард поднялся. — Дорогие мои, прошу прощения. У меня назначено занятие с Рокэ. — Он кивнул в сторону юноши, сидевшего у стены. Это была не просто отговорка. Урок действительно был в расписании. Ричард держал слово, данное на день рождения: даже сейчас он находил для него время. Это был островок нормальности в море лжи. — Конечно, брат, — улыбнулась Айрис. — Не смеем отвлекать тебя от важных дел.       Урок был коротким и деловым. Ричард объяснял что-то о налогах с торговых путей, но мысли его были далеко. Рокэ молча слушал, глядя в стол, но чувствовал на себе тяжесть двух пар глаз: Ричарда, который видел в нём проблему, и призрачного взгляда Айрис из гостиной, для которой он был лишь грязным пятном на фасаде.       Ричард был рассеян, часто поглядывал на дверь, будто ожидая, что она вот-вот откроется. Рокэ отвечал механически, его мысли были там, в гостиной, где две женщины сидели одна на одной. — Ты сегодня невнимателен, — наконец сказал Ричард, откладывая карту. — Простите, — пробормотал Рокэ, не поднимая глаз. — Она тебя пугает? — спросил Ричард прямо, без предисловий.       Рокэ встретился с ним взглядом. Вопрос был слишком откровенным. — Она не такая, как я ожидал. — Айрис редко бывает такой, как её ожидают, — Ричард усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Это её главное оружие. И её главная опасность. Запомни это.       Это было почти предупреждение. Не угроза, а констатация факта. Ричард словно говорил: «Я вижу твой страх. И он обоснован. Но знай, с кем имеешь дело».       Когда урок окончился и Рокэ вышел в коридор, он столкнулся с Айрис. Она шла одна, возвращаясь, видимо, в свои покои. Увидев его, она остановилась. Её глаза, такие тёплые за ужином, теперь были холодными и быстрыми, как лезвие. Они скользнули по нему с головы до ног, оценивающе, без тени той светской любезности. — А, воспитанник моего брата, — произнесла она. Голос её был тихим, но каждое слово отчеканивалось чётко. — Как поживаешь под нашей крышей? Устраивает?       Он не знал, что ответить. Её взгляд выжимал из него всё воздух. — Да, эреа Айрис, — выдавил он. — Рада за тебя, — сказала она, и в этих словах не было ни капли радости. Потом она прошла мимо, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение ледяного ожога.       Рокэ стоял, прислонившись к стене, и понимал, что его первые впечатления были иллюзией. Солнечная улыбка исчезла. Показалось истинное лицо. Холодное, расчётливое, безжалостное. Игра действительно началась. Но играла в неё не Октавия, и даже не он. Игру вела Айрис. И пока что она делала это безупречно. А значит, его надежда на скорый и яростный разгром рухнула. Теперь предстояла долгая, изматывающая осада. И он не был уверен, что выдержит её дольше, чем Октавия.       Когда они вернулись, дамы всё ещё сидели в гостиной. Ричард подошёл к Октавии, положил руку ей на плечо. — Ты выглядишь уставшей, дорогая. Иди, ложись. Я ещё посижу с сестрой, наверстаем упущенное.       Октавия посмотрела на него с тихой благодарностью — он заботился о её комфорте! — и, попрощавшись, удалилась.       Как только дверь за ней закрылась, воздух в комнате изменился. Айрис не двинулась с места, но маска сползла с её лица, как масляная краска. — Веди, — тихо сказала она.       Они не пошли в его покои — это было бы слишком рискованно. Они направились в её гостевые апартаменты в дальнем крыле. Ричард шёл за ней, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, греховным стуком. Рокэ, притаившийся в тени лестницы, видел, как они скрылись за дверью. Сердце его бешено колотилось. Он не полез на чердак — звуки хорошо доносились и в пустом, тёмном коридоре.       За дверью сначала была тишина. Потом раздался сдавленный, надтреснутый голос Айрис: — Я еле выдержала этот ужин. Видеть тебя рядом с ней… слышать, как она называет тебя по имени… это было пыткой. — Я знаю, — голос Ричарда был низким, хриплым. — Скажи, — её шепот стал резким, требовательным. — Скажи, о ком ты думал, когда был с ней. В ту первую ночь. И во все последующие.       Пауза. Потом ответ Ричарда, такой тихий, что Рокэ едва расслышал, но каждое слово вонзилось в сознание, как гвоздь: — О тебе. Только о тебе. Я представлял, что это ты. Я чуть не назвал её твоим именем. Я… я даже не смотрел ей в лицо. Делал это… когда она лежала на животе. Чтобы не видеть. Чтобы представлять в полумраке твои плечи, твою спину…       Раздался звук поцелуя — не нежного, а жадного, почти яростного. Шуршание ткани. — Я был ужасным мужем, — продолжил Ричард, его слова теперь перемежались с прерывистым дыханием. — Я вылизывал её всю, между ног… и досадовал мысленно, что её вкус… отличается от твоего. Что её кожа пахнет иначе. Что она не ты. Никогда не будет тобой.       В коридоре Рокэ зажмурился, прижав ладони к ушам, но было поздно. Слова уже проникли внутрь, отравляя. Он получил ответ на свой вопрос. «Какой он, когда любит?»       Он не становился нежнее. Он становился монстром. Лживым, жестоким, способным использовать одно тело, чтобы насытить свою похоть к другому, и презирать его за то, что оно — не то. Его «бережность» с Октавией была не добротой, а высшей степенью циничного отвращения. Он заботился о её комфорте только для того, чтобы быстрее закончить этот отвратительный для себя ритуал и в мыслях вернуться к ней, к Айрис.       Из-за двери теперь доносились другие звуки: приглушённые стоны, скрип кровати, прерывистый шёпот Айрис, в котором сквозь страсть прорывалась та же, ненасытная ревность: «Мой… только мой… даже с ней… ты был мой…»       Рокэ отполз прочь, спотыкаясь в темноте. В ушах ещё стояли их голоса: страстные, греховные, по-своему искренние.       За дверью на мгновение стало тише, потом раздался лёгкий, почти шутливый смешок Айрис: — Хорошо, что я приехала на неделю. К моему отъезду твои лиловые засосы как раз сойдут. Хотя… — голос её стал вкрадчивым, — может, оставить парочку повыше? Пусть муж гадает, садовник ли поцарапал. — Не издевайся, — послышался усталый, но не сердитый ответ Ричарда. Потом звук долгого поцелуя.       Рокэ добрался до своей каморки, запер дверь и сел на кровать. В голове не было бурного возмущения или ненависти. Была странная, тяжёлая ясность. Ричард не был монстром. Он не ел детей на завтрак. Он был просто мужиком. Влюблённым до одури. До полной потери рассудка, чести и границ. Просто любовь его была направлена не туда, куда следовало. Не на жену, которую он взял по расчёту. И уж конечно не на него, Рокэ, подаренного цыганёнка.       Любовь Ричарда была навеки отдана той, с кем он на людях не мог быть никогда. Своей сестре. И в этом была своя, извращённая трагедия. Ричард был пленником этого чувства так же, как и Айрис. Его «бережность» с Октавией была не циничной игрой, а отчаянной попыткой как-то существовать в мире, где его единственная настоящая страсть была запретна. Он был добр с женой не потому что хотел её обмануть, а потому что не мог быть добрым с той, с кем хотел, и хоть как-то должен был изливать эту потребность в заботе.       И самое горькое открытие было в том, что «настоящего» Ричарда — этого страстного, безрассудного, целиком отдающегося чувству человека — видела только Айрис. Она владела ключом от той части его души, что была скрыта ото всех. Октавия получала вежливого, заботливого мужа. Он, Рокэ, получал внимательного, строгого наставника. Айрис же получала всё: и ярость, и нежность, и боль, и исступление — всю бездну, которой является Ричард Окделл без масок.       И ему, Рокэ, от этого «настоящего» Ричарда доставались лишь объедки. Та самая, распространяющаяся на всех «обычная бережность». Вежливое внимание. Исполнение долга. Это была не ненависть. Это была жалость. Жалость к себе, что он никогда не будет тем, кто разбудит в Ричарде что-то настоящее. И странная, невольная жалость к самому Ричарду, который был обречён вечно разрываться между долгом и запретной страстью, и никогда не мог просто быть с тем, кого любил.       Из дальнего крыла не доносилось больше звуков. В замке воцарилась тишина, но теперь она была другого качества. Она была наполнена знанием. Знанием о том, что в этом доме живут не просто хозяин, его новая жена и невольный воспитанник. Здесь жила огромная, уродливая, всепоглощающая любовь, которая отбрасывала на всех остальных лишь холодные, бледные тени. И ему предстояло научиться жить в этой тени. Не надеясь на тепло, а просто пытаясь не замёрзнуть.       Рокэ отполз прочь, спотыкаясь в темноте. Его надежда на Айрис как на спасительницу обратилась в пепел. Она была не избавительницей. Она была сообщницей. Частью того же самого ада. И Ричард… Ричард любил её именно такой. Любил эту тьму, эту всепоглощающую, уничтожающую всё на своём пути страсть. И на её фоне он, Рокэ, со своей запутанной обидой и жаждой внимания, был всего лишь жалким, бледным призраком. Ни врагом, ни союзником — никем.       Он добрался до своей каморки, запер дверь и сел на кровать, обхватив голову руками. Он слышал, как настоящий Ричард любит по-настоящему. И это было страшнее, чем любое равнодушие. Потому что теперь он знал: место рядом с настоящим Ричардом было не для него. Оно было для неё. Для их совместного, порочного огня, в котором сгорало всё, что попадалось на пути. А он… он был всего лишь тенью у стены, случайным свидетелем. И единственное, что ему оставалось — это решить, хочет ли он быть следующей щепкой, брошенной в это пламя.