Табор уходит в небо

      Отвращение к самому себе, к своей болезни наблюдения, не прошло. Но теперь у него появилась цель. План. План, который крутился вокруг одного имени: Айрис.       Он больше не просто ждал её приезда со страхом. Он ждал его с лихорадочным, почти религиозным нетерпением. Потому что только она могла всё исправить. Только она.       Эреа Октавия была ошибкой. Прекрасной, тихой, благодарной ошибкой, которая заняла место у огня, отняла время, внимание, ту самую «бережность», которая, пусть и была обезличенной, но всё же принадлежала ему. Ричард, погружённый в свои фасады и долги, не видел проблемы. Или не хотел видеть.       Но Айрис увидит. Айрис почувствует. Потому что для Айрис Октавия была не просто женой-ширмой. Она была посягательницей на самое святое. На её место единственной женщины в жизни Ричарда. Рокэ помнил её голос, полный животной ревности: «Чужая женщина будет хозяйничать на моей кухне… в нашем замке.» Она ненавидела саму идею, ещё не видя объекта. А теперь увидит воочию: молодую, неглупую, всё более привязанную к её брату жену.       И Айрис не станет мириться. Она не из тех. Она найдёт управу.       Как именно — Рокэ не знал. И это пугало. Он представлял себе не грубую силу, не скандал. А нечто более изощрённое, холодное и смертоносное. Отравленный комплимент. Случайно обронённое слово. Внезапная болезнь Октавии, странная и необъяснимая. Обвинение в воровстве или неверности, подстроенное так искусно, что не останется сомнений. Айрис была умна, богата, со связями. У неё были рычаги, о которых он, Рокэ, мог только догадываться.       Она могла смахнуть Октавию с шахматной доски, как ненужную пешку. И при этом не задеть короля — Ричарда. Или задеть, но так, чтобы это выглядело несчастным случаем, волей судьбы, а не её рукой. Ричард мог опечалиться, вздохнуть, но в глубине души, быть может, даже почувствовать облегчение — ведь этот брак был ему в тягость с первого дня.       И тогда всё вернётся на круги своя. Ну, почти. Ричард снова будет одинок в своих покоях. Его время снова освободится. И Рокэ снова сможет занять своё, пусть и крошечное, но уникальное место рядом. Место воспитанника, обязанности, странного напоминания о прошлом. Место, где на него тратили «обычную бережность» не потому, что так положено с женой, а потому что… потому что он был его. Его ошибкой, его ответственностью, его личным, тёмным делом.       Айрис была для Рокэ его вынужденной союзницей. Он презирал её, боялся до дрожи, но сейчас она была единственной надеждой. Единственной силой, способной всколыхнуть этот застойный пруд, в котором он медленно тонул. Пусть её методы будут ужасны. Пусть он сам может стать их случайной жертвой (он не сомневался, что для Айрис он — не больше мухи). Но игра стоила свеч. Потому что альтернатива — вечно наблюдать со своего чердака, как Ричард с методичной нежностью строит счастливую жизнь с другой, — была невыносима.       Он перестал избегать Октавию. Наоборот, стал присматриваться к ней ещё пристальнее, но уже не с ревностью, а с холодным, аналитическим интересом. Искал в ней слабости, которые Айрис могла бы использовать. Её наивность. Её доверчивость. Её глупую, непоколебимую веру в то, что Ричард относится к ней как-то по-особенному.       Однажды он встретил её в коридоре, когда она несла Ричарду чай. — Эреа Октавия, — остановил он её, и его голос прозвучал почти почтительно. — Да, Рокэ? — она улыбнулась, всегда готовая к мирному контакту. — Вы знаете, эреа Айрис очень любит определённый сорт чая. Тот, что из южных плантаций. С ароматом жасмина.       Октавия нахмурилась. — Жасмина? Но его светлость предпочитает грубый чёрный чай с травами… — Именно, — мягко сказал Рокэ. — Но когда приедет эреа Айрис, вам стоит подавать именно жасминовый. Всё остальное она сочтёт дурным тоном.       Он не лгал. Это была правда. Но он преподносил её не как помощь, а как мину замедленного действия. Он готовил почву для будущего конфликта. Чтобы когда Айрис, с первой же чашки, морщинкой носа покажет своё презрение к выбору невестки, Октавия почувствовала себя не просто неловко, а глубоко неправильной. Чужой. Не вписывающейся. А в том что Айрис не понравится любой чай, даже любимый, Рокэ был уверен.       Октавия поблагодарила его, озадаченная, и пошла дальше. Рокэ смотрел ей вслед. Он закладывал кирпичики в стену, которая должна была обрушиться на неё. И делал это без злорадства. С почти что печалью. Она была не враг. Она была просто ошибка системы. А он был вирусом, который помогал системе эту ошибку устранить.       Он возвращался на чердак каждую ночь, но теперь смотрел вниз не только с болью, но и с новым чувством — терпеливым ожиданием конца. Он ждал свою союзницу-призрак, свою надежду с лезвием бритвы. И знал, что когда она придёт, в замке запахнет не духами и розами, а сталью и ядом. И это будет запах его возможного, страшного освобождения.

***

      Письмо пришло ровно через две недели после свадьбы. Ричард распечатал его за утренним шадди, и по мере чтения всё его существо наполнилось ледяной, знакомой тяжестью. Не удивлением — ожиданием.       Дорогой брат,       Сердечно поздравляю тебя с этим радостным событием и желаю тебе и твоей прекрасной супруге всяческого благополучия. Не могу дождаться, чтобы лично познакомиться с той, что украсила твою жизнь. Я выезжаю в Надор послезавтра и планирую провести в вашем обществе неделю, а может, и больше. Соскучилась по дому и, конечно, по тебе.       Всегда твоя, Айрис.       Он медленно сложил лист. «Соскучилась по дому». По их дому. «Познакомиться с той, что украсила твою жизнь». Каждое слово было отточенным, двойным лезвием. Формальное поздравление, за которым скрывалось нетерпение, ревность и требование. Она не могла ждать дольше. Щит был установлен, брак заключён, слухи, вероятно, поутихли. Значит, можно снять ограничения. Можно вернуться.       Она ехала не поздравить. Она ехала заявить права. Убедиться, что эта «украсившая жизнь» жена знает своё место — где-то на заднем плане, в тени. И, конечно, чтобы быть с ним. Письмо было не предупреждением, а объявлением о визите.       Ричард отпил холодный шадди, чувствуя, как горечь разливается по всему телу. Две недели. Всего две недели относительно спокойного, хоть и напряжённого существования. Две недели, которые он потратил на то, чтобы приручить Октавию к своей «бережности», на то, чтобы угадывать тёмные мысли Рокэ и пытаться удержать его в рамках. И вот теперь на этот хрупкий, только что установившийся порядок надвигался ураган по имени Айрис. Ураган, который он сам же и вызвал к жизни.       Он представил её здесь. За этим столом. С её холодными, оценивающими глазами, скользящими по Октавии, выискивающими каждую слабину, каждую чёрточку простоты. Её сладкий, ядовитый голос, задающий «невинные» вопросы. Её руки, которые будут касаться его руки, его плеча, с привычной, дерзкой интимностью, на глазах у потрясённой жены и у наблюдающего, всё понимающего Рокэ.       А ночью… Ночью она придёт к нему. В эти самые покои. Она будет ждать, что он найдёт способ быть с ней. И он… он захочет этого. В этом был корень всей катастрофы. Он ненавидел необходимость лжи, боялся разоблачения, но саму её, её близость, их общий, порочный огонь — он по нему тосковал так же яростно, как и она. Этот брак был щитом, но он же стал и барьером между ними. И теперь Айрис приедет этот барьер испытать на прочность, а он не был уверен, что сам захочет его защищать. Он боялся не её требований — он боялся своей собственной, ненасытной слабости к ней.       И Октавия? Что она подумает, услышав ночью шаги в коридоре, ведущем в его покои? Увидев на следующий день особый блеск в глазах Айрис? Робкая, она могла промолчать. Но семя подозрения было бы посеяно. А Рокэ… Рокэ уже всё знал. И для него приезд Айрис станет либо подтверждением его худших опасений, либо странным облегчением. Ричард не был уверен, что хуже.       Он поднялся и пошёл в свой кабинет, отдавая по пути распоряжение управляющему подготовить лучшие покои для эреа Айрис — подальше от его собственных и от покоев Октавии, но он знал, что это ничего не изменит.       Вечером, за ужином, он сообщил новость. — Моя сестра, эреа Айрис, пишет, что намерена навестить нас послезавтра. Поздравить с браком и познакомиться с тобой, Октавия.       Октавия отложила вилку, её лицо осветилось искренней, наивной радостью. — Как чудесно! Я так волновалась… то есть, так ждала этой встречи. Я подготовлю всё, как следует! — Не усердствуй, — сухо сказал Ричард. — Она непритязательна. «Ложь,» — подумал он. — «Она самая притязательная женщина на свете, и ты, моя бедная, скоро об этом узнаешь.»       Рокэ, который, как обычно, ужинал за отдельным столиком у стены, не поднял глаз от тарелки. Но Ричард видел, как напряглись его плечи, как пальцы чуть сильнее сжали нож. Весть дошла. Игра начиналась.       Позже, лёжа рядом с уже спящей Октавией, Ричард смотрел в темноту. Где-то в стенах старого замка всегда слышались тихие скрипы и шорохи — то ли от древесины, то ли от каменной кладки, то ли от чьих-то невидимых шагов. Иногда ему казалось, что за ним наблюдают. Взгляд, ощущаемый на затылке в пустом коридоре. Слишком частое случайное появление Рокэ именно там, где он проходил. Эта тяжёлая, изучающая тишина, которая воцарялась вокруг юноши. Ричард отмахивался от этих мыслей — паранойя, усталость. Но иногда, вроде сейчас, в преддверии бури, они возвращались с новой силой. Знает ли он? Видел ли что-то? Если да — то это была мина, тикающая где-то в самом фундаменте его лживой жизни. Мина по имени Рокэ.       А через два дня на пороге появится она. Его сестра. Его грех. Его единственная настоящая страсть и самая большая угроза. И он должен был встретить её с улыбкой, обнять как дорогого гостя и впустить обратно в самый центр своего личного ада, который только начал было принимать видимость подобия порядка.