Табор уходит в небо

      Осознание своей шаткости не привело Рокэ к отчаянным поступкам. Напротив, оно вызвало в нём странное, леденящее спокойствие. Если его место было временным и условным, значит, и цепляться за него со всей силой отчаявшегося не имело смысла. Нужно было отступить. Перегруппироваться. Или, по крайней мере, перестать тратить силы на то, чтобы удержать то, что всё равно рано или поздно ускользнёт.       Он стал тише. Ещё тише, чем раньше. На уроках он отвечал чётко, выполнял задания безупречно, но инициативы больше не проявлял. Он не спорил, не задавал лишних вопросов, не пытался продлить общение после формального окончания. Он стал идеальным, безликим учеником. Книгой для усвоения знаний.       Ричард, погружённый в восстановление сил и ворох накопившихся дел, казалось, не замечал этой перемены. Или, что более вероятно, принимал её за желание не докучать и за понимание его, Ричарда, занятости. Иногда его взгляд на секунду задерживался на замкнутом лице юноши, но потом он отворачивался, погружаясь в очередную бумагу. Проблемы границы, возможной войны, управления имением были важнее.       Свободное время Рокэ проводил теперь не в замке, а за его пределами. Он уходил в лес, что начинался за холмами позади конюшен. Сначала ненадолго, потом на целые часы. Он не охотился — подаренное ружьё оставалось вычищенным в его каморке. Он просто шёл. Слушал шум ветра в кронах, наблюдал за зверьём, учился различать птиц по голосам. Здесь, в лесу, он был никем и ничем. Не воспитанником, не цыганёнком, не проблемой. Он был просто частью пейзажа. И в этой анонимности была горькая свобода.       Однажды, углубившись дальше обычного, он нашёл полуразрушенную лесную сторожку. Видимо, её построили ещё во времена его деда, а потом забросили. Крыша протекала, пол был завален хворостом и помётом животных, но стены стояли крепко. Он стал приходить сюда. Расчистил угол, заделал самую большую дыру в стене, принёс старое одеяло. Это место стало его тайной. Его личным пространством, не принадлежащим ни Ричарду, ни табору, никому. Здесь он мог просто сидеть и ничего не чувствовать. Или чувствовать всё сразу, не боясь, что это прочтёт кто-то в его глазах.       Он перестал следить за Ричардом и Октавией. Слишком больно было видеть, как их совместная жизнь, сначала кривая и неловкая, теперь обретала плавные, уверенные очертания. Как они завтракали вместе, как Октавия провожала Ричарда в кабинет, как вечером он иногда, прерывая работу, рассказывал ей что-то о дне. Это были мелочи. Но из этих мелочей складывалась картина настоящей семьи. Пусть без страсти, но с уважением, заботой и взаимной опорой. И в этой картине для него не было места.       Единственным, кто ещё как-то замечал его отсутствие, был Грем. Старый кузнец как-то раз, когда Рокэ зашёл в конюшню проверить Моро, хмыкнул: — Что, князь, в лесах пропадаешь? Место себе ищешь? Или от людей бежишь?       Рокэ только пожал плечами. — Люди надоели, — буркнул Грем, словно отвечая на невысказанное. — Понять можно. Только смотри, не замерзни где в ночи. Или медведя не спровоцируй. Они тут голодные ходят.       Это было почти что заботой. Грубой, неловкой, но искренней. И от этого в горле у Рокэ встал ком.       Возвращаясь как-то поздно из своей сторожки, он увидел свет в окне кабинета Ричарда. Он остановился в тени, глядя на знакомый силуэт за столом. Всего год назад он бы, наверное, попытался найти предлог зайти. Сейчас же он просто стоял и смотрел. Этот человек в освещённом окне был центром его вселенной, причиной всей его боли и всех его знаний. Но он был также и крепостью, в которую для Рокэ больше не было входа. Ворота закрылись. Не со зла. Просто потому что появился более надёжный, законный гарнизон.       Рокэ повернулся и пошёл к чёрному ходу, ведущему в его каморку. Он отступал. Сохранял силы. Искал свою лесную сторожку в душе — место, где можно переждать бурю, которая, как он теперь понимал, была не временным явлением, а новым, постоянным климатом его жизни. Он больше не боролся за место у огня. Он учился выживать в холоде. И первым шагом к выживанию было признание простой истины: его время в центре внимания Ричарда Окделла закончилось. Теперь нужно было понять, что делать с оставшейся жизнью.

***

      Одиночество, принятое как факт, стало похоже на тихий, непрекращающийся звон в ушах. Его можно было игнорировать, занимаясь делом, но в тишине собственной каморки или леса он накатывал волной. Рокэ понял, что не может так всегда. Что-то внутри, загнанное глубоко, начало искать выхода. Искать другую точку опоры.       Сначала он попытался сблизиться с кем-то из слуг. С молодым конюхом, который был примерно его возраста. Он стал помогать ему сверхурочно, делиться табаком (который сам не курил), пытался завести разговор о чём-то, кроме лошадей. Конюх был простодушен и благодарен за внимание, но между ними всегда висела незримая стена. Рокэ был «герцогским воспитанником». Странной, подозрительной фигурой, не слугой и не господином. Их общение оставалось в рамках работы. Конюх стеснялся, пожимал плечами на попытки поговорить о чём-то личном и в конце концов начал избегать его, видимо, смущённый необычным вниманием.       Потом была Луиза, одна из младших горничных. Робкая, с широко распахнутыми глазами, она иногда задерживала на нём взгляд дольше, чем другие. Рокэ, движимый смутным импульсом, начал искать с ней встреч. Подкарауливал у колодца, «случайно» сталкивался в коридорах. Он не знал, что сказать, просто смотрел. Она сначала краснела и опускала глаза, потом стала улыбаться в ответ. Однажды он, не зная зачем, протянул ей конфету, взятую со стола в господском доме. Она взяла, её пальцы дрогнули, коснувшись его ладони.       На мгновение что-то ёкнуло в его груди — не то чтобы влечение, а надежда на простой, человеческий контакт. Но на следующий день он увидел, как старшая ключница оттащила Луизу в сторону и что-то яростно шептала ей, кивая в его сторону. После этого Луиза, встретив его взгляд, побледнела и шарахнулась в сторону, как от прокажённого. Он всё понял. Ей объяснили, кто он такой. «Герцогский цыганёнок». Подозрительный, с дурной славой. Девушке, которая с ним свяжется, не поздоровится. И от герцога, и от слуг.       Эта неудача обожгла его по-новому. Он был изгоем не только наверху, но и внизу. Слишком хорош для слуг, слишком низок для господ. И слишком странен для всех.       Именно тогда он обратил внимание на Грема. Старый кузнец был единственным, кто говорил с ним прямо, без подобострастия и без страха. Вернее, с тем особым, грубым бесстрашием, которое давалось возрастом и полным отсутствием карьерных амбиций. Грем не нуждался в его расположении и не боялся его странностей.       Рокэ стал задерживаться в кузнице дольше, чем того требовали дела. Не просто отдавал Моро на подковку, а приходил просто так. Сидел на перевёрнутой бочке, смотрел, как Грем колдует с металлом. Сначала молча. Потом начал задавать вопросы о ремесле. Грем, ворча, отвечал, показывал. Объяснял разницу в стали, учил определять температуру по цвету раскалённого металла.       Это было не похоже на уроки с Ричардом. Здесь не было теории, только практика. Не было оценок, только ворчание: «Держи крепче, не бойся, он тебя не укусит». И здесь была… простота. Грем не ждал от него ничего. Не требовал блестящих умозаключений. Только чтобы не мешал и руки не ронял.       Однажды, когда Рокэ неудачно ударил по заготовке и та слетела с наковальни, Грем не рассердился. Он просто хмыкнул: «С первого раза ни у кого не выходит. Давай снова». И это «давай снова», сказанное без раздражения, без разочарования, стало для Рокэ чем-то невероятно ценным.       Он не искал в Греме отца или друга. И уж тем более не любовника. Он искал нейтральную территорию. Место, где его присутствие не было проблемой, а его неудачи — катастрофой. Место, где к нему относились без всей этой сложной, удушающей подоплёки, что висела между ним и Ричардом.       И он нашёл. В запахе угля и раскалённого металла, в ритме ударов молота, в бессмысленном, успокаивающем ворчании старика. Это не была близость. Это было перемирие с миром на самых простых условиях. И пока что этого хватало, чтобы звон одиночества в ушах становился чуть тише. Он нашёл то, чего не мог найти ни в таборе, ни в библиотеке, ни в лесу: тихую, брезгливую, но настоящую человечность. Ту, что не требовала от него быть кем-то другим. Ту, что позволяла ему просто быть. Пусть даже в роли неумелого подмастерья у вечно недовольного кузнеца. Это была его маленькая, хрупкая победа.

***

      Рокэ исполнилось семнадцать. Утро его дня рождения было серым и непримечательным. Он сам почти забыл о дате, пока за завтраком повар не подсунул ему в тарелку особую, сладкую ватрушку и не хлопнул по плечу: «Годков-то прибавляется, парень».       Урок с Ричардом в тот день не отменили. Герцог вошёл в кабинет, как обычно, с папкой бумаг под мышкой, кивнул ему в ответ на поклон и приступил к разбору торговых соглашений с вольным городом Хексбергом. Ни слова о дне рождения. Рокэ не удивился и даже почувствовал странное облегчение. Так было проще. Так не было этой неловкости, этого тяжёлого ожидания чего-то, что уже никогда не повторится.       После урока, когда он уже собрался уходить, Ричард остановил его. — Задержись.       Он подошёл к шкафу, достал оттуда два свёртка, аккуратно завязанных шнуром, и положил их на стол перед Рокэ. — С днём рождения.       Первый свёрток содержал новое, великолепно выделанное сёдло. Не парадное, а именно для дальних поездок — удобное, прочное, с продуманной фурнитурой. Вещь дорогая и безупречно практичная. Второй — книгу. Не учебник и не баллады, а серьёзный трактат по фортификации и осадному делу, с подробными гравюрами и схемами. Книга явно была редкой и стоила целое состояние.       Рокэ смотрел на подарки. Сердце его не забилось быстрее. Не подступил ком к горлу. Была лишь холодная, ясная оценка. Седло — потому что он много ездит, и его старое уже износилось. Книга — потому что тема касается безопасности границ, а он, как показал инцидент, может быть втянут в подобные дела. Это были подарки хозяина способному слуге. Благодарного командира — потенциальному офицеру. В них не было ничего личного. Ничего от того смешанного чувства вины, ответственности и смутной привязанности, что было в подарках на шестнадцатилетие. Те подарки пытались что-то удержать. Эти — констатировали факт: ты здесь, ты полезен, продолжай в том же духе. — Спасибо, ваша светлость, — сказал Рокэ ровным голосом, глядя не на Ричарда, а на роскошную кожу седла. — Очень щедро. — Книгу изучай, — сказал Ричард, уже возвращаясь к своему столу. — Особенно раздел про засады. На нашей границе почва болотистая, но принцип может пригодиться. И седло опробуй на Моро. Если что не так — скажи Грему, он поправит.       И всё. Ни объятий. Ни даже рукопожатия. Ричард уже погрузился в бумаги, его внимание было исчерпано. Подарки были вручены, долг исполнен.       Рокэ вышел, неся свёртки. Он отнёс седло в конюшню, повесил его на специальную вешалку. Мартин, увидев, свистнул. — Батюшки, какая красота! Барин не скупится. На таком хоть до столицы скачи. — Да, — коротко согласился Рокэ.       Книгу он унёс в свою каморку и положил на полку рядом с другими. Трактат по фортификации встал в один ряд с книгами по истории и геральдике — всё то, что составляло его образование. Инструменты для его будущей роли. Какой именно — он всё ещё не знал.       Вечером он сидел у себя, листая новую книгу. Гравюры были искусными, текст — сложным, требующим концентрации. Это отвлекло его от мыслей. Он был почти благодарен Ричарду за это. За подарок, который требовал работы ума, а не отклика сердца.       Позже, ложась спать, он думал, что, возможно, это и есть лучший исход. Он стал для Ричарда чем-то вроде долгосрочного проекта. Инвестицией. Его кормили, одевали, учили, теперь снабжали качественным снаряжением и литературой. В ответ от него ждали лояльности и, когда придёт время, полезной службы. Это была честная сделка. Без непонятных обещаний, без тягостной близости, без мучительных намёков.       Ему было семнадцать. Он был почти взрослым. И взрослая жизнь, как он начинал понимать, состояла не из бурных страстей и трагических привязанностей, а из чётких договорённостей и взвешенных решений. Его договорённость с Ричардом была, возможно, самой важной в его жизни. И теперь, с этими практичными, безличными подарками на столе, её условия окончательно прояснились. Он вздохнул, потушил свечу и закрыл глаза. Звон одиночества в ушах был теперь тише. Его заглушал ровный, методичный гул приготовления к той роли, которую ему предстояло сыграть. Кем бы он ни был в итоге — управляющим, офицером, вечным воспитанником — это уже не имело значения. Важно было то, что у этой роли теперь были чёткие границы. И внутри этих границ можно было существовать. Даже если это существование было похоже на жизнь очень хорошо обеспеченного, высокообразованного призрака.