Табор уходит в небо

      Слова «близкого человека» жгли Рокэ изнутри, как проглоченный уголь. Он лежал в темноте своей каморки, и вместо пустоты внутри теперь бушевал хаос мыслей, страшных и соблазнительных.       Он думал не о своей боли. Он думал о Ричарде. О том, что знал о нём. И знал он слишком много.       Мораль Ричарда Окделла была гибкой. Она позволяла ему годами хранить запретную, греховную страсть к собственной сестре. Позволяла жениться на абсолютной незнакомке по холодному расчёту, а потом входить в её спальню с таким сосредоточенным усердием, будто это была священная обязанность — и выходить оттуда, вытирая губы. Позволяла каяться перед той же сестрой в этих самых ласках, данных жене, как в страшном грехе, вымаливая прощение на коленях, языком и покаянием… (обрывки подслушанных когда-то стонов и шёпотов всплывали в памяти, складываясь в отвратительную, ясную картину).       Это был человек, который жил в мире сложных, переплетённых грехов и долгов. Мире, где любовь смешивалась с инцестом, долг — с ложью, а нежность — с расчётом. Границы в этом мире были условны. Они сдвигались в зависимости от необходимости, желания, удобства.       И тогда страшный, отравленный вопрос проник в сознание Рокэ: а если слова Ричарда — не старая шарманка, а… приглашение? Приглашение в этот самый мир?       «Останься в качестве близкого мне человека». Что, если под «близостью» Ричард подразумевал не сентиментальную привязанность, а нечто большее? Что, если в той извращённой, многоуровневой системе его жизни, где уже находилось место и для греха с сестрой, и для брака по расчёту, и для покаяния, — нашлось бы место и для него, Рокэ? Не как для воспитанника или тени, а как для… любовника?       А что получает он, Рокэ, если примет это предложение?       Всё, чего он хотел. Близость. Внимание. Прикосновения. Право быть рядом не как тень, а как… как тот, кого ждут. Ричард щедр. Если уж взялся за кого-то, то отдаёт всё сполна. Рокэ видел это на примере Октавии. Значит, и ему достанется. Ласки, объятия, та самая «бережность», направленная лично на него, но уже без отцовского подтекста. А с другим. С тем, от которого у него раньше сжималось всё внутри от стыда и страха, которого он сам в себе не признавал.       Что плохого? С моральной точки зрения — всё. Но мораль Ричарда уже давно доказала свою гибкость. А мораль самого Рокэ сформировалась в цыганском таборе, где выживание всегда было важнее условностей. Он не хотел быть «любовницей». Но он хотел быть рядом. А если это единственный способ быть рядом на тех условиях, которые предлагает Ричард… почему бы нет?       Это не было падением. Это был расчёт. Холодный, без сантиментов. Ричард получает то, что хочет (его красоту, его присутствие, ещё один уголок в своей сложной жизни). А он получает то, в чём отчаянно нуждается: законное (в рамках их странного мира) право на внимание, на физический контакт, на ту самую близость, которой ему не хватало как воздуха.       Мысль перестала быть чудовищной. Она стала логичной. Почти деловой.       Всё смешалось в его голове. Его восхищение Ричардом-наставником, его бессознательное желание быть на него похожим (он даже перенял некоторые его жесты, манеру держать перо), его жажда одобрения и внимания — всё это, о чём он никогда не смел думать прямо, теперь обрело в его воспалённом сознании одну-единственную, простую и страшную форму. Он был влюблён в Ричарда. И эта любовь, не имея выхода, годами искала подтверждения. Любого.       И вот оно — подтверждение? Слова «близкого человека», сказанные в такой момент…       Его память услужливо подкидывала картинки. Неловкая поездка в замок, когда он, четырнадцатилетний, ждал в ужасе, что его поведут не в конюшню, а в спальню. Осмотр Ричардом его груди в поисках побоев — его пальцы на голой коже, которые Рокэ тогда счел началом чего-то ужасного, но все закончилось лишь осмотром синяков. Массаж спины с маслом после ожога в кузнице — долгие, медленные и очень бережные движения, в которых был лишь медицинский интерес и простая помощь, но в тот момент Рокэ ужасно боялся, что Ричард захочет чего-то большего.       Тогда он молился, чтобы это был всего лишь его воспалённый мозг. Чтобы он неправильно понял. И радовался, когда «проносило» — когда Ричард отходил, и всё возвращалось в привычные рамки урока или заботы.       Теперь же всё перевернулось. Очередная двусмысленность, сказанная Ричардом то ли по глупости, то ли от невнимания вызвала в Рокэ желание не отпрянуть испуганно, молясь чтобы опять пронесло, а подойти ближе. Позволить произойти тому, что все это время оставалось на уровне слухов слуг, непроявленных чувств и невысказанных слов между ними все эти годы.       Рокэ был слеп к очевидному: Ричард говорил искренне, но говорил о чувствах наставника к талантливому, дорогому ему ученику, чьей жизнью и будущим он искренне дорожил. В его устах «близкий человек» означало «мой человек», «тот, кто мне небезразличен, за кого я в ответе». Не более того.       Но Рокэ не мог этого услышать. Он слышал только то, что отчаянно хотел услышать. Он был голодным человеком, который принимает кроху хлеба за приглашение на пир. И эта кроха — «близкий человек» — в его искажённом восприятии раздулась до размеров целого мира. Мира, где он наконец-то сможет быть не рядом, а с ним. Не как ученик, а как тот, кого можно коснуться не только для урока или лечения. Тот, кого можно хотеть.       Он уже не шарахался. Он нырял. Нырял в этот омут с головой, потому что на берегу оставаться было невыносимо. Пусть это самообман. Пусть это катастрофа. Но это был выход из тюрьмы собственного отчаяния. Пусть в другую тюрьму — в тюрьму зависимости от тайных, позорных встреч, от милостей, дарованных украдкой. Но там, в этой тюрьме, будет он. Ричард. Настоящий. Не герцог, не учитель, а просто мужчина. И для Рокэ, который любил его всей своей искалеченной, не знавшей здоровой привязанности душой, этого было достаточно. Более чем достаточно. Это было спасением. Даже если это спасение вело на дно.

***

      Решение созрело стремительно, как нарыв. Мысли, крутившиеся всю ночь и день, больше не были мыслями. Они стали приказом. Приказом его собственного отчаяния и его новой, опасной надежды.       Он не строил планов. Не продумывал слова. Единственное, что он твёрдо решил — он больше не произнесёт «ваша светлость». Никогда больше. Если это конец, то пусть он будет на его условиях. Если это начало… то пусть оно начнётся с правды. С правды его чувства, какой бы уродливой она ни была.       Рокэ шёл по коридору, и в груди у него не было страха. Была лёгкость, почти эйфория. Скоро всё изменится. Скоро начнётся новая жизнь. Не в смысле подарков или роскоши, а в смысле дыхания. Он задыхался годами, а сейчас сделает вдох. Ему будет достаточно Ричарда, как достаточно кислорода после долгого пребывания под водой. Этой мысли хватило, чтобы толкнуть дверь кабинета без стука.       Ричард сидел за столом, в ореоле единственной свечи, углублённый в какие-то бумаги. Услышав скрип, он поднял голову. Увидев Рокэ на пороге, его лицо выразило лишь лёгкую усталую вопросительность. Ни тревоги, ни ожидания. Обычная усталость человека в конце долгого дня.       Ричард за столом, свеча, бумаги. Удивлённый взгляд. — Рокэ? Что-то слу… — Ричард, — перебил его Рокэ, и имя прозвучало не как вызов, а как молитва. Он подошёл, резко наклонился и, не давая себе ни секунды на сомнение, схватил Ричарда за отворот камзола, чтобы тот не мог отшатнуться, и прижался губами к его губам.       Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Отчаянное, неумелое, грубое. В нём была вся его накопленная боль, вся зависть, вся обожжённая тоска, вся слепая вера в то, что этот жест будет понят правильно. Что Ричард ждал именно этого. Что за словами «близкого человека» скрывалось именно это.       Поцелуй длился несколько секунд. Рокэ чувствовал под своими губами неподвижность, ошеломлённую теплоту. Чувствовал, как тело Ричарда замерло, не отвечая, но и не отталкивая. В ушах стоял гул собственной крови.       Потом он оторвался, отпрянул, словно обжёгшись. Он стоял, тяжело дыша, глядя на Ричарда сквозь туман в глазах, ожидая… Чего? Что тот потянется к нему? Что скажет что-то? Что наконец-то с лица герцога спадёт маска наставника и явится то лицо, которое он так жаждал увидеть — лицо мужчины, который тоже хочет?       Но лицо Ричарда было не таким. Оно было шокированным. Потрясённым до глубины души. В его широко открытых глазах не было ни страсти, ни гнева. Было полное, абсолютное, леденящее непонимание. Как будто он видел перед собой не человека, а природное явление, катастрофу, смысла которой он не мог постичь.       Тишина в кабинете стала физически давящей. И в этой тишине для Рокэ рухнул последний оплот его надежды. Он увидел правду. Правду, которую отказывался видеть все эти часы. Ричард не ждал этого. Не хотел этого. Его слова не имели того смысла. Это был не приглашение. Это была ошибка. Страшная, непоправимая ошибка.       Он стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног уже не метафорически, а по-настоящему. И ждал приговора. Рокэ отстранился, глаза его сияли ожиданием чуда.       Чудо не случилось. На лице Ричарда было лишь ошеломление, медленно сменяющееся догадкой. Но не той, которой ждал Рокэ.       Ричард медленно поднялся. Его взгляд скользнул по лицу юноши, по его горящим щекам, по дрожащим рукам. — Рокэ… — он произнёс его имя мягко, почти с болью. — Кто… кто тебе это внушил?       Рокэ моргнул, не понимая. — Что? — Кто сказал тебе, что ты должен… что ты обязан это делать? — голос Ричарда стал твёрже. — Слухи? Угрозы табору? Кто-то из слуг нашептал, что иначе я разгневаюсь, выгоню твоих? — В его глазах вспыхнула холодная ярость, но не на Рокэ. На невидимого врага, который, как он думал, искалечил его воспитанника. — Мой мальчик, моё сокровище… кто посмел?       Слова «мой мальчик», «сокровище» прозвучали с такой щемящей, отеческой нежностью, что у Рокэ похолодело внутри. Он понял. Ричард не видел в его поступке признания. Он видел последствие давления. Чужую, грязную волю. — Нет! — вырвалось у Рокэ, его голос срывался. — Никто! Никто не заставлял, не внушал! Я здесь не из страха! — Тогда почему? — Ричард смотрел на него с неподдельным, мучительным недоумением. Вариант, что Рокэ мог захотеть этого сам, просто не укладывался в его картину мира.       И тогда в Рокэ что-то прорвалось. Всё, что он годами носил в себе, выплеснулось наружу потоком сбивчивых, горячих слов. — Потому что ты! Потому что твои глаза, когда ты читаешь карту! Потому что то, как ты держишь шпагу — точно, жёстко, будто она часть руки! Потому что ты в седле, будто родился там! Твой голос, когда ты объясняешь что-то сложное… тихий, ровный, и всё сразу становится ясно! Потому что ты смеёшься редко, и тогда у тебя морщинки в уголках глаз… Потому что ты… ты…       Он задыхался, не в силах подобрать слов, но каждое сказанное было кирпичиком в стене доказательств. Он описывал Ричарда так, как может описать только очень влюблённый человек, замечая каждую мелочь, боготворя каждую черту.       И Ричард увидел. Не давление. Не расчёт. Не болезнь. Он увидел любовь. Чистую, отчаянную, одностороннюю и совершенно невозможную. Его лицо стало пепельно-серым. Вся отеческая ярость испарилась, осталось только глубокое, бездонное сожаление. — Рокэ, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли жалости. Было сочувствие. Сочувствие к той буре чувств, что он видел перед собой, и к той неизбежной боли, что за ней последует. — Мне… так жаль. Прости. Но мне не нравятся мужчины. Я не могу… я никогда не смогу дать тебе того, что ты ищешь. — Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Рокэ, стараясь быть максимально честным, максимально мягким в своём категоричном отказе. — Если я могу как-то помочь тебе… с этим. Если тебе нужен совет, или чтобы я поговорил с кем-то, или… я не знаю. Просто скажи. Всё, что в моих силах.       Это было хуже любого гнева. Хуже любого отвращения. Это было признание его чувств и тут же — окончательный приговор. Ричард предлагал помощь, сочувствие, понимание — всё, кроме единственного, чего хотел Рокэ.       В груди у Рокэ что-то сломалось с тихим, внутренним хрустом. Эйфория исчезла, лёгкость сменилась свинцовой тяжестью. Он стоял, глядя на этого человека, который только что признал его любовь и тут же похоронил её с такой убийственной добротой.       И тогда из его уст, сам собой, вырвался хриплый, отчаянный приговор: — Приказ о моём переводе в гарнизон. Подпишите приказ, герцог. Сейчас.       Это был не вопрос. Это было требование. Единственное, что он мог сейчас принять от Ричарда. Не сочувствие, не помощь. Бумагу. Печать. Расстояние. Потому что оставаться здесь, после этого, было физически невозможно. Он не мог дышать этим воздухом, где его любовь только что была названа по имени и объявлена мёртворождённой.       Ричард смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень той самой боли, которую он предсказывал. Он понял. Понял, что никакие слова не помогут. Что единственная «помощь», которую он может сейчас оказать, — это отпустить.       Он медленно кивнул. — Хорошо. Принеси бланк. Я подпишу.