Табор уходит в небо

      Муж Айрис, граф Эдгар Лоран, прибыл без предупреждения, с небольшим, но внушительным отрядом своих людей. Его лицо, обычно пасмурное и вежливо-отстранённое, сейчас было высечено из гранита холодной ярости. Он не стал церемониться, потребовав аудиенции у герцога немедленно, в его кабинете, с глазу на глаз.       Ричард, почуяв недоброе, велел пропустить его. Когда дверь закрылась, а Лоран, не садясь, уставился на него, в воздухе запахло грозой. — Где моя жена, Ричард? — начал граф, отчеканивая каждое слово. — Сестра отдыхает в своих покоях, — ответил Ричард, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Дорога и заботы о моём хозяйстве её утомили. — «Заботы о твоём хозяйстве», — Лоран ядовито передразнил его. — Уже год я слушаю эту сказку! Сначала «у брата проблемы, ему нужна поддержка семьи». Потом «у его жены выкидыш, нужно помочь бедной женщине». Потом «у брата сердечные приступы от стресса». Теперь — «неурожай, логистика, весенняя распутица»! — Он ударил кулаком по спинке кресла. — У неё, видите ли, на каждую сезонную проблему в Надоре находится отдельное оправдание, чтобы сорваться с места и мчаться сюда!       Ричард чувствовал, как ледяная паника начинает подниматься по спине. Лоран что-то знает. Он должен что-то знать. — Айрис просто преданная сестра, — пробормотал он, но это прозвучало жалко даже в его собственных ушах. — Преданная? — Лоран фыркнул, и в его глазах вспыхнула та самая, долго копившаяся ярость. — Я знаю, что эта дрянь ездит в Надор к любовнику! Я не дурак, Ричард! Годами она водила меня за нос, а ты ей во всём потворствовал!       Слова «знаю» и «любовник» вонзились в Ричарда как отравленные кинжалы. Мир поплыл. В ушах зазвенело. Он знает. Святые Абвении, он все знает. Он приехал не за женой, он приехал за нашей кровью.       Мысли понеслись вихрем, ужасные и четкие, как приказы на поле боя. Нельзя позволить ему уйти. Ни за что. Если он выйдет за эту дверь с этим знанием — всё кончено. Позор, крах, костер или петля.       Вызвать на дуэль. Сейчас, сию секунду. Оскорбить его первым. Сказать, что он клевещет на честь Айрис. Стреляться тут же, в парке. Убить. «Несчастный случай» на дуэли. Но секунданты? Свидетели? Слишком много шума.       Здесь, в кабинете. Схватить его. Зажать рот. Придушить. Или вот эта тяжелая серебряная статуэтка… Одним ударом в висок. Потом сказать, что у графа случился припадок, он упал, ударился. Но тело… Куда деть тело?       Яд. Угостить вином из того самого графина. Но он не будет пить. Слишком подозрителен.       Заманить в спальню ночью. Перерезать горло спящему. Завернуть в ковер. Вывезти через потайной ход. Объявить, что граф, поссорившись с ним, в гневе уехал ночью. Его люди? Задержать, подкупить, запугать. Сказать, что хозяин приказал им возвращаться без него.       Ричард молчал, его взгляд, остекленевший от внутренней бури, был прикован к Лорану, но он уже не видел человека. Он видел угрозу. Единственную, самую страшную угрозу в своей жизни. Его пальцы непроизвольно сжались, будто уже ощущая вес несуществующего кинжала. Он был готов. Готов убить. Готов стать убийцей ради того, чтобы стены этой комнаты никогда не выпустили наружу их тайну.       Его долгое, давящее молчание Лоран счел подтверждением. Но не тем, какое было на самом деле. — Видишь? — с горьким торжеством прошипел граф. — Тебе нечего сказать. Потому что я прав! Она здесь, под твоей крышей, и ты покрываешь её пагубную страсть! Где он, этот ублюдок? Твой управляющий? Один из твоих офицеров? Ты что, держишь его тут, как любимого щенка?!       И тут мозг Ричарда, уже проложивший кровавые тропы, наконец, услышал не «я знаю ВСЁ», а «где ОН?». «Твой управляющий». «Офицер». «Любимый щенок».       Мысль, чудовищная и спасительная, пробилась сквозь панику: Он ищет ДРУГОГО мужчину. Он не знает, что любовник — это Я. Он даже не допускает такой мысли.       Ошеломление от этой догадки было таким сильным, что Ричард физически почувствовал, как земля снова упруго встаёт под ногами. Воздух, который секунду назад был ледяным и разреженным, снова можно было дышать.       Он выдохнул. Долгим, почти судорожным выдохом, в котором ушло всё напряжение, вся готовность к убийству. Его тайна, их страшный, немыслимый грех был в безопасности. Потому что мир был слишком слеп и прост, чтобы увидеть его. Лоран, увидев этот выдох, принял его за признание поражения, за капитуляцию перед очевидным. — Так вот как, — пробормотал он с отвращением. — Ну что ж. Это меняет всё.       Но он ошибался. Это меняло всё, но не так, как он думал. Ричард уже пришёл в себя, и в его глазах, ещё секунду назад пустых от ужаса, зажёгся холодный, расчётливый огонь. Теперь он знал, с чем имеет дело. Игра снова была на его поле.

***

      Граф Эдгар Лоран покинул кабинет Ричарда, не добившись признания, но с железной уверенностью: правда где-то здесь, в этих стенах. Его не обманешь. Ричард слишком долго молчал, слишком странно выглядел. Он что-то скрывает.       Начать решил с самого очевидного — со слуг. Кто видел всё, но чья правда стоила дешево. Он нашел в одном из служебных дворов старого конюха, чистящего сбрую, и сунул ему серебряную монету. — Ты давно здесь служишь? — Всю жизнь, ваша милость, — буркнул конюх, пряча монету. — Эреа Айрис, сестра герцога. Когда она приезжает, с кем она общается? Кто к ней в покои ходит? Молодые господа, офицеры может?       Конюх поморщился, почесывая в затылке. — Эреа Айрис? Да она с герцогом всё время. В кабинете, в библиотеке. По делам, говорили. По хозяйству. Больше ни с кем особо. Гостей светских давно не было, война. Офицеры — те в казармах или на границе. Не до дам им.       Лоран скрипнул зубами. Подкупил горничную, молоденькую, испуганную. Сунул ей две монеты. — Ты прибираешься в покоях эреа Айрис? Мужские вещи видела? Духи, платки, не её?       Девушка широко раскрыла глаза. — О нет, сударь! Никогда! Эреа строгая, у неё всё своё, аккуратное. И она почти всё время у герцога. Документы носит, чертежи какие-то. Мы редко её в её покоях видим, кроме как ночью.       Он наткнулся на повара, толстого, вечно недовольного мужчину. — Для эреа Айрис накрывают на двоих когда? С кем она ужинает?       Повар фыркнул. — На двоих? С герцогом, разумеется. В его покоях или он к ней заходит. Как всегда. Иногда и эреа Октавия присоединится, тихая такая. Больше никто. И заказы у неё странные — герцогу то одно, то другое, всё пробует, здоровье его проверяет.       Каждый ответ был как удар молотка, вбивающий один и тот же гвоздь: НИКОГО. Никаких тайных встреч, никаких посторонних мужчин, никаких следов. Только брат. Только Ричард.       Ярость в Лоране сменилась леденящим, парализующим недоумением. Все лгать не могут. Особенно не могут так единодушно и с такими простыми, бытовыми деталями. Значит, они говорят правду. Но тогда… где любовник? Как она ему изменяет? С кем?       Мозг его, отчаянно ища выход, начал строить одну нелепую версию за другой.       Она встречается с кем-то за пределами замка. В лесу. В деревне. Переодевается служанкой. Но зачем тогда ей нужно было оставаться здесь на месяцы? Чтобы изредка тайком выбегать в лес? Бред.       Любовник — призрак. Дух замка. Она помешана и изменяет ему с фантомом. Слишком поэтично и безумно даже для его ярости.       Она пользуется потайными ходами. В её покои ведёт тайный проход, по которому к ней пробирается любовник, которого никто не видит. Но откуда ход? Из города? Слишком сложно, почти нереально.       У неё роман… со слугой. С тем самым старым конюхом или с молодым лакеем. И все покрывают из страха перед герцогом. Но тогда бы были хоть какие-то взгляды, намёки, ревность среди прислуги. Ничего.       Её «любовник» — это сама работа. Она влюблена в власть, в управление Надором, и бежит сюда не к мужчине, а к возможности командовать. Звучало правдоподобно для её характера, но не объясняло тайного ужаса в глазах Ричарда.       Каждая новая версия была безумнее предыдущей. Он ходил по кругу, упираясь лбом в стену из фактов: Айрис была неразлучна с братом. И всё.       Идея, что «брат» и есть «любовник», даже не мелькнула на горизонте его мысли. Это было так же немыслимо, как предположить, что она изменяет ему с лошадью или с портретом на стене. Это лежало за гранью не только морали, но и самого воображения порядочного человека. Такое просто не могло случиться. Поэтому оно и не рассматривалось.       В итоге, измученный и взбешённый, Лоран пришёл к единственному логичному для него выводу: Ричард Окделл — не просто покрывающий брат. Он — гениальный, бессердечный сводник и соучастник. Он так хорошо спрятал этого мерзавца, выдрессировал слуг, продумал каждую мелочь, что правды не добиться. Но Лоран поклялся себе: он будет рыть. Будет наблюдать. Рано или поздно этот тайный ублюдок сделает ошибку. А тогда… тогда он, Эдгар Лоран, удовлетворит свою месть сполна. И Ричарду, и ему, и самой Айрис.       А пока что он оставался в замке как мрачный, немой гость, чей взгляд, полный подозрения и ненависти, скользил по каждому мужчине в ливрее, каждый раз отскакивая от единственного человека, с которым его жена проводила всё время — от её собственного брата. Ирония ситуации была настолько полной и совершенной, что, знай он правду, она свела бы его с ума на месте.

***

      Неделя бесплодных допросов, подкупов и ночного выслеживания ничего не дала. Ни тени подозрительного мужчины. Ни одного намёка, кроме всё той же неразрывной связи между герцогом и его сестрой, которую теперь все — от последнего конюха до самого Лорана — объясняли фанатичной деловой преданностью Айрис брату и его герцогству.       Унижение и ярость сменились у Эдгара Лорана усталой, озлобленной догадкой. Она предупредила его. Узнав о моём приезде, она дала сигнал, и тот трус бежал. Или залёг на дно. Теперь они просто ждут, пока я уеду. Эта мысль хоть как-то успокаивала его самолюбие. Он не проиграл — его просто опередили. Его присутствие выполнило свою роль: прекратило мерзкий роман. Теперь оставалось лишь забрать жену и увезти её подальше от этого проклятого места, где сама атмосфера, казалось, покрывала её грехи.       Он объявил о своём решении Айрис в той же гостиной, где она когда-то разыгрывала комедию нежной сестры. — Мы уезжаем через три дня, — заявил он, не глядя на неё, уставившись в камин. — Твои заботы о брате завершены. Он явно поправился под твоим присмотром. — Ты прав, — ответила Айрис с такой ледяной покорностью, что у него снова зашевелились подозрения. Но он отогнал их. Что она может сделать? — Мне нужно лишь привести в порядок некоторые документы, передать дела. Три дня — как раз.       Эти три дня стали для неё и Ричарда временем странного, порочного карнавала. Опасность, витавшая так близко, не отпугнула Айрис — она возбудила её. Риск быть пойманными мужем, который спит в двадцати шагах по коридору, придавал их встречам острый, почти невыносимый вкус запретного плода.       Она приходила к Ричарду глубокой ночью, когда замок затихал. Не тайком, а с вызывающей прямотой — если бы Лоран вышел из своей комнаты, он бы увидел её силуэт, скользящий в дверь брата. Но Лоран не выходил. Он ворочался в своей постели, строя планы о будущей жизни вдалеке от Надора, и не слышал приглушённых звуков за толстыми стенами.       Айрис, казалось, наслаждалась этим больше обычного. Её прикосновения были властными, её шёпот в темноте — полным презрительного торжества. — Слышишь? — шептала она, прижимаясь к Ричарду, когда где-то вдали скрипнула половица. — Он там. В трёх комнатах отсюда. Ищет в постели призрак, который всё это время был здесь. С тобой.       Ричард не отвечал. Стыд и страх смешивались в нём с греховным облегчением и той самой, губительной привычкой. Это было чудовищно. Это было осквернение самого понятия дома, семьи, гостеприимства. И именно поэтому это так цепко держало его. Пока он был здесь, в её объятиях, ему не нужно было думать о Рокэ, о долге, о своём одиночестве. Нужно было только бояться и подчиняться.       Однажды днём, когда Лоран уединился в библиотеке, пытаясь читать, Айрис завела Ричарда в его же кабинет под предлогом срочного обсуждения поставок. Дверь была прикрыта, но не заперта. И там, за массивным столом, покрытым картами и счетами, она опустилась перед ним на колени, глядя ему прямо в глаза с вызовом. В любой момент муж мог войти — спросить о чём-то, потребовать внимания. Риск был головокружительным. И она смеялась, беззвучно, её плечи тряслись, когда она слышала тяжёлые шаги Лорана в коридоре, проходящие мимо.       Лоран же, окончательно убедившись, что «любовник» исчез, стал относиться к их близости с братом как к досадной, но неизбежной помехе. Он видел, как они шепчутся в углу зала, как их головы склоняются над одним документом. И злился не на возможную измену, а на то, что дела Надора по-прежнему важнее для неё, чем он. Он даже стал ворчать Ричарду: — Не могу же я увезти её, пока вы не закончите с этими бесконечными отчётами, герцог? Вы совсем замучили её работой.       Ричард, выслушивая это, лишь вежливо кивал, чувствуя, как внутри него что-то дико хохочет — истерическим, безумным смехом. Муж жаловался ему, ему, на то, что он слишком много времени проводит с его женой. Железная логика обыденности защищала их надёжнее любых стен.       В ночь перед отъездом Айрис была особенно неистова. Как будто хотела оставить в Ричарде шрамы, память, закладку на этом месте, чтобы он не забыл, кому принадлежит, пока её не будет. — Ты мой, — шипела она ему в ухо, её ногти впивались в его плечи. — Только мой. Забудь того цыганёнка. Забудь всех. Пиши мне каждый день. И жди. Я скоро вернусь. Я вернусь к своему мужчине и править своей землей. Обязательно.       Когда наутро карета Лорана, наконец, тронулась, увозя Айрис прочь, Ричард стоял на крыльце, провожая её взглядом. Он чувствовал не опустошение, а странную, вымотанную пустоту. Цирк уехал. Тишина, которая воцарилась в замке, была уже не той, что после отъезда Рокэ. Та была чистой и болезненной. Эта была густой, тяжёлой, пропитанной ядом, страхом и стыдом. Он вернулся в свой кабинет. На столе лежала аккуратная стопка бумаг — её последние распоряжения, планы на ближайший квартал. И записка, написанная её быстрым, острым почерком: «Не подведи. Я проверю. Твоя А.»       Он сел в кресло, закрыл глаза. Муж увёз жену, уверенный, что отбил её у какого-то призрачного соперника. А настоящий соперник, единственный, кто мог бы что-то значить, был сейчас где-то на севере, в снегах, получая его письма с сухими отчётами и ставя на них резолюцию «исполнено». И Ричард Окделл остался один. В точности таком одиночестве, которое она для него и предназначила.