Табор уходит в небо

      Когда дверь спальни закрылась, оставив их наедине, в воздухе повисло не напряжение влечения, а трезвое, почти пугающее осознание. Игру в намёки и полутона пора было заканчивать. Впереди была плоть, реальность и полная неизвестность.       Рокэ снял камзол, повесил его на спинку стула. Движения его были точными, как на параде. Ричард, стоя у камина, смотрел на него и чувствовал, как в животе холодеет знакомый, липкий страх. Он помнил ту ночь. Помнил пьяное тепло, странную нежность, которую он сам же инициировал в отчаянии. Помнил, что в целом это было терпимо. Даже местами, сквозь алкоголь и боль, приятно. Но он также помнил главное: его тело так и не отозвалось так, как должно отзываться на близость. Не стояло. Не хотело.       И теперь этот мальчишка — нет, уже мужчина — смотрел на него, ожидая продолжения. Сможет ли Рокэ терпеть такое? Неужели ему не будет обидно, унизительно, если партнёр на него попросту не способен? — Ты знаешь, — тихо начал Ричард, не приближаясь, — я всё ещё не знаю, как это должно быть. Что правильно. Я… я боюсь, что у меня опять не получится. По-настоящему.       Рокэ обернулся. В его глазах не было разочарования или давления. Было просто понимание. — У меня тоже не получится, — сказал он с лёгкой, горьковатой усмешкой. — Потому что я… вообще никого не было. Никогда.       Ричард удивлённо поднял бровь. — Никого? — Никого, — подтвердил Рокэ. Он сел на край кровати, сцепив руки между колен. — Не потому что хранил себя для тебя, Создатель упаси. Я просто не видел никого. Вообще. Ты заполнил всё. Даже когда пытался сбежать в армию, думал о тебе. Так что… — он пожал плечами, — мой опыт исчерпывается одной пьяной ночью с тобой. Я знаю ещё меньше, чем ты.       Это признание, такое простое и обезоруживающее, немного сняло напряжение с плеч Ричарда. Они оба были слепыми в этой тёмной комнате.       Рокэ поднял на него взгляд. — Можно просто поцеловаться. Без всего остального. Пока.       Ричард кивнул, почувствовав облегчение. Целоваться он мог. Это было управляемо. Он подошёл, сел рядом. Их губы встретились легко, почти нерешительно. Это не был поцелуй страсти — это был поцелуй исследования, подтверждения: ты здесь, я здесь, и мы оба не знаем, что делать.       Когда они разъединились, дыхание у Рокэ сбилось, щёки порозовели. Он смотрел в пол, словко собираясь с мыслями. — Я тогда… на чердаке… — начал он, и голос его стал тише, смущённым. — Я видел, как ты ласкал леди Октавию. Губами. Там… внизу.       Ричард замер. Жар стыда и ярости от того вторжения на мгновение вспыхнул в нём, но тут же погас, задавленный новым, острым смущением. Они говорили об этом. Вслух. — Рокэ… — начал он, но не нашёл слов. — Я не для того, чтобы… — Рокэ поспешно поднял глаза, увидел его выражение и смолк. Потом, собравшись, продолжил уже твёрже. — Я просто хочу знать. Мужчина… мужчине так можно? Это делают? И тебе нравилось, когда тебя так ласкали? Женщины, я имею в виду.       Вопрос висел в воздухе, откровенный до жестокости. Ричард почувствовал, как горит лицо. Он провёл рукой по затылку. — Создатель, — выдохнул он. — Мужчины меня так не ласкали. Я с мужчинами не был. Вообще. Как я тебе и говорил. — Он сделал паузу, заставляя себя быть честным до конца. — А с женщинами да. Мне это было приятно. И им тоже, когда я это делал.       Он посмотрел на Рокэ, ожидая отвращения, насмешки или непонимания. Но на том лице была только сосредоточенная, почти научная заинтересованность. — А если я попробую? — спросил Рокэ, и в его голосе не было похоти, а было робкое, неумелое любопытство ученика, просящего показать новый приём. — Так ласкать тебя. Можно?       Вот она. Черта. Ричард почувствовал, как всё внутри него сопротивляется. Это было слишком интимно, слишком уязвимо, слишком… по-другому. Объятия, поцелуи в грубы, все это можно было списать на очень тесную дружбу, странную отеческую близость. Свою плоть в чужих устах и горле — нет. Отдавать контроль, позволять мужчине делать с ним то, чем он обычно занимался с женщинами… Это ломало последние барьеры не только в постели, но и в голове. Он всегда был дающим, ведущим, активным. Даже с Айрис, в их извращённой связи, он редко позволял себе быть полностью пассивным.       Но он смотрел на Рокэ — на его открытое, серьёзное лицо, на глаза, в которых горел не голод обладания, а жажда понять, как быть близким, как доставить удовольствие ему, Ричарду, на его условиях. Это была не просьба взять, а просьба научиться. Дать.       И Ричард сломался. Не под напором, а под тяжестью этой неуклюжей, искренней нежности. — Да, — прошептал он, голос его сорвался. — Можно попробовать.       Он видел, как в глазах Рокэ вспыхнула не победа, а та самая сосредоточенная решимость, с какой тот когда-то впервые взял в руки рапиру. Как будто перед ним была не плоть, а сложная задача, которую нужно решить с максимальным вниманием и тщательностью.       Рокэ медленно, давая ему время передумать, наклонился и снова поцеловал его. На этот поцелуй ушла вся его неуверенность. Потом его губы скользнули по щеке, по линии челюсти, вниз по шее. Каждое движение было вопросительным, проверяющим реакцию.       Ричард лежал, глядя в балдахин кровати, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Страх смешивался с острым, непривычным любопытством. Он зажмурился, когда губы Рокэ коснулись ключицы, и позволил всему происходить. Впервые в жизни — полностью отдаваясь на волю другого человека. И понимая, что, возможно, именно в этой уязвимости и начнётся что-то новое. Для них обоих.       Рокэ кивнул на разрешение, но в его глазах мелькнула та самая, дикая тень страха, которую Ричард знал слишком хорошо — страх сделать что-то не так и всё разрушить. Он двигался как сапёр, каждое прикосновение было вопросом.       Его губы, только что уверенные в поцелуе, снова стали осторожными. Он целовал Ричарда в плечо, в ключицу, и каждый раз возвращался к его губам, как к знакомому берегу, проверяя: «Ты ещё здесь? Я не перешёл границу?» Ричард отвечал на эти тихие поцелуи, и это, казалось, успокаивало их обоих.       Потом пальцы Рокэ — сильные, с мозолями от меча и уздечки, но сейчас удивительно мягкие — коснулись его груди. Он касался сосков почти невесомо, сначала просто подушечками, потом, почувствовав, как Ричард невольно вздрогнул, начал тереть их медленными, круговыми движениями. Не больно. Но чувствительно. Через какое-то время эти прикосновения стали вызывать странную, разлитую теплоту, не похожую на возбуждение, но определённо приятную. Ричард зажмурился, пытаясь сосредоточиться на этих ощущениях, а не на леденящей мысли в глубине мозга: «А встанет ли? Смогу ли я?»       Рокэ, кажется, решил, что эта часть прошла успешно. Его губы снова спустились ниже, оставляя влажные следы по животу. Он был нетороплив, методичен, как если бы разучивал сложный танец. Он тратил на каждый сантиметр кожи минуты, и Ричард, постепенно, начал расслабляться под этим настойчивым, но бережным вниманием. Его руки, лежавшие вдоль тела, разжались.       Именно в этот момент Рокэ, склонившийся над ним, издал тихий, сдавленный стон. Ричард приоткрыл глаза. Рокэ лежал на боку рядом, одна рука всё так же ласкала его грудь, а другая сжалась в кулак у него между ног, делая резкие, короткие движения под тканью исподнего. Лицо его было искажено не болью, а той самой, животной концентрацией, которую Ричард видел у юношей в казармах. «Подросток со спермотоксикозом», — мелькнула в голове нелепая, горькая мысль.       Рокэ зажмурился, его тело напряглось в дуге, и он издал ещё один, хриплый звук. Ричард почувствовал, как что-то тёплое и липкое брызнуло ему на низ живота, пропитав тонкую ткань.       Наступила тишина. Прерывистое дыхание Рокэ было единственным звуком. Он лежал, отвернувшись, плечи его вздрагивали от стыда или от сброшенного напряжения. Ричард смотрел на потолок, чувствуя неловкость, настолько густую, что её можно было резать ножом. Ему было приятно от тех ласк. По-настоящему. Его тело откликалось теплом, расслаблением, даже какой-то смутной благодарностью. Но там, внизу, всё было тихо и спокойно. Как и предсказывал его страх. — Прости, — прошептал Рокэ, всё ещё не глядя на него. — Я не сдержался. — Ничего, — автоматически ответил Ричард. Его голос прозвучал глухо. Внутри всё сжалось. Вот и всё. Доказательство. Он не способен. Не так устроен. Рокэ, молодой, голодный, только что получил своё — пусть и жалким, подростковым образом — а он… Он лежал как бревно.       Неловкость переросла в острую, жгучую потребность прекратить этот фарс. — Рокэ, — сказал он, отстраняясь и садясь на кровати. — Довольно. Давай остановимся.       Рокэ резко обернулся. На его лице был не стыд, а паника. — Почему? Я сделал что-то не так? Тебе было неприятно? — Нет! — Ричард слишком резко качнул головой. — Нет, всё было хорошо. Но… — Он жестом показал на себя, на свою абсолютно невозбуждённую, спокойную плоть под исподним, испачканным семенем Рокэ. — Видишь? У нас не получается. У меня не получается. Я не могу.       Он ждал. Ждал разочарования, обиды, того самого «унижения», которого боялся. Ждал, что Рокэ нахмурится, отвернётся, может, даже встанет и уйдёт — и всё, чего они достигли за этот долгий, тяжёлый день, рассыплется в прах из-за простой физиологической невозможности.       Но Рокэ не нахмурился. Он приподнялся на локте и посмотрел на Ричарда с таким искренним недоумением, что тому стало не по себе. — А что должно «получаться»? — спросил он просто. — Ну как что… — Ричард растерянно махнул рукой. — Ты же видишь. Я не хочу мужчину. Мне не хочется. Так. — Но тебе же нравилось, когда я тебя трогал? Целовал? — Рокэ не отступал. — Да, но… — А мне нравилось тебя трогать и целовать. И то, что я… кончил, — он покраснел, но продолжил твёрдо, — это вообще не важно. Это просто реакция. Я давно не… и ты рядом… это просто реакция. — Он перевёл дух, его взгляд стал настойчивым, почти учительским.– Значит, ты получал удовольствие от процесса. Я получал удовольствие от процесса. И мне не важно, стоит у тебя или нет. Мне не нужен твой стояк, Ричард. Мне нужен ты. Вот такой. Которому приятно, когда его трогают вот так. И который разрешает мне это делать. Всё остальное — ерунда.       Ричард смотрел на него, и что-то тяжёлое и колючее внутри начало таять, оставляя после себя пустоту и лёгкое, непривычное головокружение. Рокэ… не собирался уходить. Он не видел в этом провала. Для него критерием успеха было не достижение какой-то финальной точки, а сам факт, что они здесь, вместе, и это приятно. — Ты… не разочарован? — тихо спросил Ричард, всё ещё не веря. — Я счастлив, — ответил Рокэ без тени лукавства. Он потянулся, вытер тряпкой живот Ричарда своим же исподним, движение было бытовым, почти братским. — Потому что мы только что провели полчаса в одной постели, и ты ни разу не попытался меня выгнать или сделать вид, что тебе противно. И тебе было хорошо. Значит, может быть и ещё. Просто расслабься и получай удовольствие от того, что получается. Ладно?       Он улыбнулся — не той своей ослепительной, юношеской улыбкой, а скромной, усталой, но невероятно тёплой. И в этой улыбке, в этих простых словах, Ричард наконец-то увидел не мальчика, одержимого им, а взрослого человека, который выбрал быть рядом на тех условиях, которые были возможны. Который принимал его со всеми его «не могу» и «не хочу».       Ричард медленно выдохнул и лёг обратно на подушку. — Ладно, — согласился он. И впервые за весь вечер его плечи действительно расслабились.       Рокэ прилёг рядом, просто положив руку ему на грудь, над сердцем. Они лежали в тишине, и неловкость постепенно растворялась, уступая место чему-то новому. Не страсти. Не страху. А тихому, общему пониманию, что их путь к близости будет не прямым и стремительным, а медленным, окольным, полным таких вот нелепых остановок и открытий. И что, возможно, это даже лучше. Потому что строили они его вдвоём. С нуля. Без правил. И первый, шаткий, неловкий кирпичик был уже положен.

***

      Чай был выпит, крошки убраны, но ощущение вечера не покидало спальню. Свечи горели ниже, отбрасывая длинные тени. Ричард, уже мысленно составляя план на завтра, собирался потушить свет, когда Рокэ подошёл сзади и просто обнял его за талию, прижавшись щекой к его спине. — М-м? — Ричард обернулся, удивлённый. Он ожидал усталости, желания отойти ко сну после эмоционально насыщенного дня.       Но Рокэ смотрел на него не усталыми, а какими-то сияющими глазами. В них не было прежней лихорадочной голодности, но было что-то новое — спокойная, уверенная жажда. Он не отпускал, а, наоборот, притянул Ричарда ближе и поцеловал в уголок губ. Поцелуй был лёгким, почти игривым, но в нём чувствовалась такая сила желания, что Ричард оторопел. — Мы разве не будем спать? — спросил он, когда смог оторваться, голос его звучал растерянно.       Рокэ отстранился на полшага, его брови поползли вверх в комическом удивлении. — Спать? — повторил он, как будто Ричард предложил нечто совершенно абсурдное. — Мы вроде как планировали сегодня тебе приятно делать… Ну, или я планировал. Ты хочешь спать?       Ричард замер, переваривая это. Его первая мысль была: «Он всё ещё надеется, что в этот раз что-то изменится. Что у меня встанет». Старая, знакомая тревога кольнула под рёбра. — Рокэ, — начал он осторожно, — ты же понимаешь, что может опять ничего не выйти? Что я… — Ричард, — перебил его Рокэ, и в его голосе не было раздражения, а было то самое, новое, терпеливое понимание. Он взял его за руки. — Конечно, я хочу, чтобы у тебя всё получилось. Чтобы тебе было хорошо. Но я не только ради этого хочу тебя целовать. Мне нравится процесс. Мне нравится вот так. Просто быть с тобой. Трогать тебя. Дышать тобой. Если в конце ты заснёшь, а у меня опять будет спермотоксикоз, — он усмехнулся, — то и ладно. Главное, что нам обоим здесь и сейчас хорошо. А всё остальное приложится. Или не приложится. Не в нём суть.       Ричард слушал, и постепенно до него доходил смысл этих слов. Это была не тактика, не манипуляция надеждой. Это была… чистая, незамутнённая радость от самой возможности близости. Рокэ, наконец получив разрешение быть рядом, не мог нарадоваться. Он был как ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку, и теперь он готов был играть с ней сутки напролёт, просто держа в руках, ощущая её вес и фактуру.       И это льстило. Дико, неожиданно льстило. Ричард привык быть нужным как символ власти, как военачальник, как брат-любовник, как ширма. Быть нужным просто так — как физическое присутствие, как объект для бесконечных, ненасытных ласк, вне зависимости от результата — было для него в новинку. И это чувство было тёплым, приятным и немного пьянящим.       Он видел, как Рокэ смотрит на него — не как на недостижимый идеал или источник боли, а как на самого любимого человека в мире, которого наконец-то можно обнимать без ограничений. И в этом взгляде не было ничего больного. Была просто… очень сильная, очень сосредоточенная любовь. Яркая и спокойная одновременно.       Ричард сдался. Он позволил Рокэ отвести себя к кровати, мягко толкнуть на спину в подушки. Он лёг, сложив руки под головой, и просто смотрел, как тот снимает с себя рубашку, потом наклоняется, чтобы расстегнуть его камзол. — Ты не устал? — спросил Ричард, уже не сопротивляясь, а просто констатируя факт. — От тебя? — Рокэ фыркнул, его губы скользнули по обнажённой коже на груди Ричарда. — Никогда.       И он принялся за дело. Неторопливо, с тем же вниманием, что и в первый раз, но уже с чуть большей уверенностью. Его губы, язык, пальцы исследовали знакомую территорию, находили новые чувствительные точки, возвращались к уже полюбившимся. Он не спешил «дойти до дела». Он наслаждался самим путешествием. Каждым стоном, каждым вздохом, каждым непроизвольным движением Ричарда под его прикосновениями.       И Ричард… Ричард позволял. Он закрыл глаза и просто чувствовал. Приятную тяжесть на своём теле, тепло губ, ловкие пальцы. Волну благодарности и странной, умиротворённой гордости от того, что может дарить такую простую радость. И да, ему было приятно. Очень. Не так, как с женщиной, но по-своему — глубоко, тепло, безопасно.       Он даже не заметил, когда Рокэ, прервавшись на поцелуй, прошептал ему: — Можно дальше? Вниз?       Ричард, уже плывущий в этом море приятных ощущений, просто кивнул.       И когда губы Рокэ, наконец, коснулись его там, Ричард ожидал знакомого чувства — влажного, умелого, целенаправленного. Но вместо этого было иначе. Там не было навыка. Было чистое, неумелое любопытство. Губы тыкались, как слепой котёнок, язык скользил неуверенно, иногда касаясь не той точки, нос упирался в лобок. Рокэ не пытался «сделать минет». Он просто ласкал. Исследовал. Иногда он даже тихонько мурлыкал что-то себе под нос, погружённый в процесс, как мастер в любимое ремесло.       И в этой неумелости было что-то невероятно трогательное и умиротворяющее. Ричард лежал, и напряжение последних дней, недель, лет начало медленно покидать его тело. Не было давления ожиданий, нетерпения, страха не соответствовать. Были только эти робкие, тёплые прикосновения, совершаемые ради самого процесса. Ради близости. Ради него.       Он чувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо в жизни — даже в объятиях Айрис всегда таилась угроза, грязь их тайны. Здесь, сейчас, угрозы не было. Была только эта странная, чистая преданность.       Мозг, наконец, отключился. Мысли расплылись, уступив место простым телесным ощущениям: тепло, влага, лёгкое щекотание, весомая, успокаивающая тяжесть тела Рокэ на его бёдрах. Ричард поплыл в полудрёму, граница между сном и явью стала прозрачной.       И в этом состоянии глубокого, почти медитативного расслабления что-то в нём сдвинулось. Кровь, не подгоняемая адреналином страха или азартом охоты, а просто следуя за ленивым, приятным теплом, начала медленно приливать вниз. Не стремительным потоком желания, а плавным, тягучим движением. Его естество, до сих пор остававшееся мягким и пассивным, стало постепенно наполняться, тяжелеть, увеличиваться. Не до каменной, болезненной твердости, но до ощутимой, тёплой полноты.       Рокэ, уже уставший от долгого, сосредоточенного внимания, почувствовал это изменение под своими губами. Он замер на секунду, сердце заколотилось от дикой надежды. Но он видел расслабленное, почти спящее лицо Ричарда. Разбужу — всё опадет, — пронеслась в голове мысль, чистая и ясная, как горный родник.       Он не стал будить. Вместо этого, двигаясь с крайней осторожностью, он потянулся к флакону с маслом у изголовья. Налил немного на пальцы, согрел в ладонях. Потом, всё так же медленно, не нарушая ритма тихого дыхания Ричарда, начал готовить его, вводя один, потом два пальца. Ричард лишь глубже вздохнул во сне, его тело инстинктивно приняло вторжение, но сознание не проснулось.       Рокэ, затаив дыхание, позволил себе то, о чём даже в самых смелых мечтах не думал. Он нанёс масло на себя, поправил положение и, медленно, невесомо, вошёл внутрь.       Ричард не проснулся. Его тело лишь приняло новый вес, новый ритм. Рокэ начал двигаться — длинные, медленные, почти ленивые толчки, приспособленные под глубокое, ровное дыхание спящего. И постепенно дыхание Ричарда начало меняться. Оно не стало прерывистым или страстным, но начало звучать в унисон с движениями Рокэ, как два инструмента в оркестре.       Ободрённый, Рокэ наклонился, нашёл во сне губы Ричарда и поцеловал их. Это был воровской, бесстыдный поцелуй. И в момент наклона, изменение угла задело что-то внутри Ричарда. Тот издал тихий, сонный стон прямо ему в губы — звук чистой, неподдельной чувственности, лишённой всякой мысли.       Рокэ остался в этом положении, почти нависая над ним, продолжая свои неторопливые движения и целуя его между толчками — в губы, в щёки, в веки. Он шептал на ухо обрывки фраз, те самые нежности, что годами копились в нём и на которые не было права: «Мой… Мой самый драгоценный… Так хорошо… Ты так хорош…» Он возвращал ему ту лавину заботы, что Ричард когда-то обрушил на него, заставляя тихонько постанывать в такт своим движениям.       И когда волна нарастающего удовольствия в конце концов накрыла Рокэ, он, стиснув зубы, чтобы не закричать, нашёл в себе силы остаться неподвижным на пике, позволяя теплу разлиться внутри Ричарда. Потом осторожно, с бесконечной нежностью, покинул его тело.       Он откатился на бок, готовый уже просто прижаться и заснуть, и его взгляд упал вниз. И он замер.       Там, где раньше была лишь мягкая пассивность, теперь стояла твердая, уверенная полнота. Не просто наполненное, а именно стоящее. Как камень.       Рокэ не поверил своим глазам. Потом понял. Ричард не проснулся. Его тело откликнулось само, без участия сознания, без страха и анализа. Откликнулось на безопасность, на долгую, терпеливую ласку, на саму близость.       Не раздумывая, почти на автомате, Рокэ снова взял масло. Налил его себе на ладонь и осторожно обхватил Ричарда. Он начал двигать рукой — так, как делал это сам себе в редкие, отчаянные ночи, представляя именно это.       И нескольких минут хватило. Ричард, всё так же погружённый в глубокий, исцеляющий сон, вздрогнул всем телом, его дыхание на секунду остановилось, а потом вырвался долгий, тихий выдох-стон. Теплота разлилась по его животу и по руке Рокэ.       Рокэ вытер его, потом свою руку, скинул испачканное исподнее на пол. Потом придвинулся вплотную к спящему Ричарду, обнял его за талию и прижался лбом к его плечу. Тело Ричарда было расслабленным, тяжёлым, пахнущим собой, им обоими и глубоким миром.       Рокэ закрыл глаза. Усталость накрыла его с головой, но под ней пульсировала тихая, уверенная радость. Он не добился страсти. Он получил нечто большее — доверие тела. И знал, как священную истину: у них будет это будущее. Медленное, странное, построенное на таких вот тихих, тёмных чудесах. Но оно будет. Потому что теперь они оба, наконец, были дома.