Табор уходит в небо

      Ситуация с командиром была ясна как гнилой лёд. Полковник был жив, но это была уже тень командира. Его раненная рука воспалилась, несмотря на лекарства с того самого, первого обоза. Лихорадка трясла его по ночам, а днём он был апатичен и медлителен, уступая всё больше полномочий своему заместителю, капитану, человеку храброму, но недалёкому, мыслившему лишь в категориях штыковой атаки.       Рокэ, как старший лейтенант, подчинялся обоим. Но его авторитет, подкреплённый незримой поддержкой Надора и реальными результатами вроде «котла», рос с каждым днём. Особенно среди солдат. Он не пытался сместить полковника — это было бы безумием и предательством. Вместо этого он действовал в обход, предлагая идеи так, чтобы они казались продолжением воли коменданта или, на худой конец, инициативой снизу.       После разговора с дедом Джоном он пошёл не в свою палатку, а к полковнику. Тот сидел в своей землянке, укутанный в шинель, и тупо смотрел на карту. — Господин полковник, — Рокэ встал по стойке, хотя от усталости его шатало. — Разрешите доложить. С провиантом ситуация катастрофическая. Конина на исходе. Нужны альтернативные источники.       Полковник поднял на него мутный взгляд. — Альтернативные? Крыс ловить будем? Уже ловят. — Не только, — Рокэ сделал паузу, выбирая слова. Он не мог сказать «я цыганёнок, я в лесу вырос». Нужно было облечь это в приемлемую форму. — На южных склонах, внутри нашего периметра, ещё держится снег, но под ним — прошлогодняя трава. Корни лопуха, щавель, сныть. Их можно выкапывать. Кипячение убивает горечь. Это не хлеб, но бульон даст силы. А ещё есть внутренний двор у разрушенной часовни. Там грунт не промёрз до конца. Можно попробовать развести там дымокурницы и ловить ворон. Птица тощая, но белок.       Полковник смотрел на него, словно тот говорил на иностранном языке. Потом махнул здоровой рукой. — Делай. Что хочешь. Только чтобы пайки не урезали. Солдат без мяса — не солдат.       Это было всё равно что разрешение. Рокэ вышел и сразу взялся за дело. Он собрал нестроевых — тех, кто был ранен в ногу или руку, но мог ходить. Среди них оказался рыжий парень из дальнего Надора, который в миру был травником. — Корни, говоришь? — хрипло переспросил тот, когда Рокэ объяснил задачу. — Я знаю, какие можно. Только инструмент… — Лопаты, кирки, что есть, — отрезал Рокэ. — Идём.       Работа была каторжной. Мёрзлая земля сопротивлялась, как камень. Но через несколько часов они наскребли первую корзину промороженных, жёстких корневищ. Рыжий травник тут же на месте устроился: растёр пару корней в кашицу, понюхал, лизнул. — Лопух — да, есть. Съедобно, только варить долго. Это — что-то вроде пастернака дикого… Тоже сойдёт. А вот это… — он отложил в сторону тёмный корешок. — Не уверен. Лучше не рисковать.       Рокэ, наблюдая, ловил себя на мысли, что знания табора, которые он когда-то стыдливо прятал, пытаясь стать «нормальным» дворянином, теперь становились ценнее золота. Он помнил, как старшие женщины собирали травы для отваров, как высушивали грибы-трутовики, которые можно было размочить и съесть в голодный год. Он помнил запах полыни, которой окуривали больных. Это была не наука из книг. Это была наука выживания, вбитая в подкорку с детства.       Пока одна группа копала, он взял другую — самых ловких мальчишек-барабанщиков, чьи инструменты уже молчали. Из старых ремней, проволоки и гвоздей он показал им, как делать петли и силки. Не те мощные, что на волка, а лёгкие, почти невидимые, на ворону или голубя. Он вспоминал каждое движение рук своего дяди, того самого, что называл его «не в коня корм» и учил ставить капканы так, чтобы зверь не мучился. — Ставить там, где они слетаются на падаль, — инструктировал он подростков, чьи глаза горели не от военного рвения, а от простого голода. — Но не у самых стен, а внутри, где наши посты. Чтобы дриксенцы не сняли. И каждый день проверять. И тихо.       Первые результаты пришли через два дня. Бульон из корней лопуха оказался горьковатым, но сытным. А в силках нашли трёх тощих, облезлых ворон. Их ощипали и сварили в том же бульоне. Мясо было жёстким и пахло вороной. Но это было мясо. Не конское, которое берегли для штурма, а свежее. Пусть и с перьями.       Когда Конан-Молчун принёс Рокэ его пайку — миску этого варева с крошечным куском тёмного мяса птицы, он долго смотрел на неё. — Цыганские штучки, — пробурчал он беззлобно. — А работает. Полковник велел передать: «Молодец, лейтенант. Продолжать.»       Это «продолжать» стало новым, негласным мандатом. Рокэ больше не спрашивал разрешений на мелкие инициативы по выживанию. Он действовал. Нашёл запас извести в заброшенном складе, вспомнил, как в таборе её смешивали с золой для присыпки гноящихся ран. Крепость медленно, мучительно превращалась из пассивной жертвы в колючего, изобретательного ежа. Они не могли наступать, но учились использовать каждый сантиметр своей территории, каждый клочок неба над ней, каждый жалкий корень под снегом.       Всё это время Рокэ помнил о главном — о «каменном хлебе» в подвале. Это была его козырная карта, последний довод. Но чтобы его применить, нужен был момент. И силы. А силы таяли с каждым днём, несмотря на все его ухищрения. Голод был слишком силён, холод — слишком беспощаден. Люди держались на каком-то злом, животном упрямстве и на том самом, новом уважении к старшему лейтенанту Алве, который не гнушался рыться в мёрзлой земле и ставить силки на ворон, как последний нищий.       Как-то вечером, когда Рокэ возвращался после проверки постов, его догнал капитан. Тот был мрачнее тучи. — Алва, — бросил он, не глядя. — Полковнику хуже. Бредит. Лекарь говорит, если гангрена пойдёт выше… — Он не договорил. — Командование, выходит, на мне. А ты у меня самый инициативный. Так вот. Твои цыганские фокусы — это хорошо. Но долго мы на корнях не протянем. Обоз… — он посмотрел куда-то в темноту, за стены. — Обоз запаздывает. Или его вообще нет. У меня есть приказ из штаба, старый ещё: в случае невозможности удержать позиции — прорываться малыми группами и отходить к перевалу «Волчье горло».       Рокэ замер. Прорыв. Это означало бросить тяжелораненых. Бросить стены, которые они так яростно защищали. И умирать не в относительной безопасности крепости, а в открытом поле, под клинками дриксенской кавалерии. — Капитан, мы не дойдем, — тихо, но чётко сказал Рокэ. — Половина гарнизона не встанет. А те, кто встанет, не пройдут и пяти миль по этому снегу. — Тогда мы все сдохнем здесь! — резко выдохнул капитан. — Я не могу просто сидеть и смотреть, как они дохнут как мухи! Лучше уж в бою! — В бою мы уже были, — холодно возразил Рокэ. Он вспомнил ночь пурги, крики, свою шпагу, входящую в тела. — И он ничего не решил. Только людей положили.       Он посмотрел на капитана, видя в нём не начальника, а такого же загнанного, отчаявшегося человека. — Дайте мне ещё время. Неделю. — Он сказал это, не зная, откуда берутся слова. — Если через неделю обоза не будет, тогда будем думать о прорыве. Или о другом варианте.       Капитан пристально посмотрел на него. В его взгляде читалась тяжёлая борьба между долгом, отчаянием и крошечной искрой надежды, которую зажёг этот странный лейтенант с герцогской шпагой и цыганскими трюками. — Неделю, — наконец пробормотал он. — Дольше я не могу. Полковник, может, и не доживёт. А отвечать буду я. И ты вместе со мной.       Он развернулся и ушёл, его фигура растворилась в вечерних сумерках.       Рокэ остался стоять один, лицом к ледяному ветру. Неделя. Семь дней, чтобы совершить чудо. Чтобы обоз появился. Или чтобы найти в себе силы и право применить «каменный хлеб» в какой-то отчаянной диверсии, которая либо спасёт их, либо станет для них погребальным салютом.       Он посмотрел на юг, где уже давно должна была быть звезда — та самая, над Надором. Её не было видно из-за облаков. Но он знал, что она есть. И что там, под ней, в тишине кабинета или у потухающего камина, сидит человек, который ждёт. Который, может быть, тоже считает дни. Который обещал стараться не окаменеть.       Рокэ сжал кулаки. Он не имел права не выдержать эту неделю. Он выживал в таборе, где еды было меньше, а холода — лютей. Он выжил в насмешках двора. Он выжил в агонии неразделённой любви. Он выживет и здесь. Ради своих солдат, ставших ему за эти недели семьёй. Ради деда Джона, Конана, умирающего полковника. Ради того, чтобы увидеть не стену ледяного безразличия в глазах Ричарда, а ту самую, редкую, с трудом пробивающуюся теплоту.       Он повернулся и пошёл обратно в крепость, в холод, в голод, в смерть. Но теперь у него был чёткий срок. Неделя. И он использовал каждый час. Завтра он проверит все ловушки сам. Заставит копать корни в новых местах. Переговорит с дедом Джоном о возможностях «каменного хлеба» для контрбатарейной борьбы или подрыва складов. Он будет бороться за каждый день, как за последний. Потому что это и был его последний шанс — на жизнь, на возвращение, на то самое хрупкое «разберёмся», которое оставалось единственным светом в кромешной тьме этой осады.

***

      Первые три дня недели ушли в яростную, молчаливую борьбу с голодом и холодом. Рокэ стал двигающимся нервом крепости. Он появлялся повсюду: на стенах, где подбадривал часовых глотком горячего (условно) отвара из корней; в лазарете, где помогал фельдшеру менять повязки, сдобренные его же известковой присыпкой; на внутреннем дворе, где лично проверял силки и учил подростков, как ощипывать птицу, не теряя ни крошки мяса.       Его цыганское детство, когда еда никогда не была гарантирована, а зима — испытанием на прочность всего табора, теперь диктовало каждый шаг. Он вспомнил, как старики жевали сосновую кору и молодые побеги ели зимой, чтобы не было цинги. Он организовал группы с топорами — рубить нижние ветви сосен, растущих у самой стены на скальном выступе. Кора была горькой и жёсткой, но, если её долго вываривать, она давала хотя бы иллюзию сытости и какие-то скудные витамины.       Капитан наблюдал за этой деятельностью с мрачным одобрением. Он видел, как люди, получив хоть какое-то дело и надежду на миску горячего, переставали просто лежать и ждать смерти. Дисциплина, которая грозила рассыпаться, держалась теперь не на страхе, а на хрупком уважении к лейтенанту, который не брезговал самой чёрной работой.       На четвёртый день случилось два события. Первое — полковник ненадолго пришёл в себя. Он был слаб, как ребёнок, но его глаза прояснились. Он вызвал к себе и Рокэ, и капитана. — Доклад, — прошептал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев.       Капитан отчеканил формальную сводку: потери, состояние укреплений, остатки припасов. Полковник слушал, не перебивая. Потом перевёл взгляд на Рокэ. — А ты? — спросил он. — Что ещё придумал, цыган?       Рокэ коротко доложил о «кормодобывающих мероприятиях» — корни, кора, птица. Полковник кивал, закрывая глаза. — Умно, — выдохнул он. — Не по уставу, но умно. Капитан. — Товарищ полковник? — Если я… не встану… — половник сделал паузу, собирая силы. — Приказ по гарнизону. Старший лейтенант Алва назначается ответственным за снабжение и… нестандартные оборонительные мероприятия. Всё, что не связано с прямой обороной стен и общим командованием — на него. Понятно? — Так точно, — глухо ответил капитан. Взгляд его на Рокэ стал ещё тяжелее. Теперь тот получал официальные полномочия, пусть и в узкой сфере.       Второе событие было менее заметным, но для Рокэ — ключевым. Дед Джон, отозвав его в сторону, провёл его к дальнему участку стены, обращённому к глухому, скалистому обрыву. — Смотри, — прошамкал старик, указывая вниз. В лютом морозе с обрыва свисали странные ледяные наплывы и сосульки. — Видишь, камень там, тёмный, влажный? Это сочится. Родник. Маленький, под скалой. Его не видно снизу. Я думаю… — он посмотрел на Рокэ умными, старыми глазами, — если спуститься ночью на верёвке, можно набрать воды. Настоящей воды, а не снега, который топим. И… может, даже поставить там стрелка. Неожиданная позиция.       Рокэ замер, оценивая риск. Спуск по обледенелой скале в темноте, под носом у врага… Это была почти самоубийственная авантюра. Но вода! Чистая вода означала меньше болезней, больше сил. А стрелковая позиция в тылу у подходящих к стенам дриксенских патрулей… — Надо пробовать, — сказал он решительно. — Сегодня же. Я сам спущусь. — Ты с ума сошёл, лейтенант? — зашипел дед. — Твоё место здесь командовать! — Я лучший скалолаз здесь, — отрезал Рокэ. Это была правда. В таборе лазать по деревьям и скалам было частью жизни. — И я легче всех. Верёвка может не выдержать кого-то потяжелее. Готовь снаряжение. И найди мне самого меткого стрелка, который не боится высоты и темноты.       Операцию назначили на глухую ночь. Ветер, к счастью, выл, заглушая любой шум. Рокэ обвязался верёвкой, накрепко привязанной к основанию зубца. Его дамасская шпага мешала — он оставил её Кольке. Взял только кинжал, флягу и пустой мешок для возможной добычи. Сердце бешено колотилось, но не от страха высоты, а от осознания безумия затеи.       Спуск был адом. Лёд крошился под ногами, верёвка натирала ладони даже сквозь обмотки. Он двигался медленно, чувствуя каждую выпуклость скалы, как когда-то в детстве чувствовал кору деревьев. Наконец, его нога нащупала небольшой выступ. Он замер, прислушался. Снизу доносился лишь вой ветра. Огляделся. И увидел его — узкую чёрную щель в скале, из которой сочилась вода, тут же замерзая сосулькой. Родник.       Осторожно, чтобы не поскользнуться, он подставил флягу, отколол лёд. Холодная, чистейшая вода начала наполнять ёмкость. Звук её капель казался громче пушечного выстрела. Пока фляга наполнялась, он осмотрел выступ. Места хватало, чтобы сидеть одному человеку, укрытому сверху нависающей скалой. Идеальная позиция для стрелка. Вид на подступы к крепости — отличный.       Заполнив флягу и свой мешок льдом с родника, он дёрнул за верёвку — сигнал подниматься. Подъём был ещё страшнее. Силы кончались. В какой-то момент он повис на одной руке, почувствовав, как мышцы горят огнём. Мысль о Ричарде, о тёплом камине, о его руке, сжимающей его ладонь на прощание, пронзила мозг, как удар токи. Нет. Я не могу сорваться. Не сейчас.       Он нашёл в себе последние силы, подтянулся и, цепляясь когтями, дополз до парапета. Сильные руки Конана и деда Джона втянули его внутрь. Он лежал на камнях, задыхаясь, а фляга с водой, прижатая к груди, была холодной и невероятно ценной. — Сумасшедший цыган, — беззлобно выдохнул Конан, отливая ему в рот глоток той самой воды. Она была вкусом жизни.       На следующее утро на тот выступ, пользуясь той же верёвкой, спустили лучшего стрелка гарнизона — угрюмого немого по прозвищу Сокол, который из старого мушкета мог попадать в глаз белке на расстоянии ста шагов. С собой у него было оружие, пули, фляга воды и кусок вороньего мяса. Он стал невидимым стражем, немым ангелом смерти для любого дриксенца, который рисковал подойти слишком близко к стене под прикрытием скал.       Весть о том, что у них теперь есть своя «небесная засада» и свой источник чистой воды, облетела гарнизон, подняв дух больше, чем любая торжественная речь. Это было чудо. И его автором снова был лейтенант Алва.       Но чудеса не могли остановить неумолимый ход времени. Наступил шестой день. Обоза не было. Настроение снова поползло вниз. Даже вода и редкие выстрелы Сокола, уложившие двух дриксенских разведчиков, не могли заглушить ропот: «Конца не видно. Мы сдохнем тут.»       Вечером шестого дня Рокэ вызвали к капитану. Тот сидел, уставясь в одну точку. Перед ним лежала карта с маршрутом к перевалу «Волчье горло». — Завтра, — сказал капитан, не глядя на него. — Завтра, на рассвете, отдаю приказ готовиться к прорыву. Группами по пять человек. Раненых… — он сглотнул, — оставляем. С ними лекарь и добровольцы. — Капитан… — начал Рокэ. — Нельзя, Алва! — он ударил кулаком по столу. — Я больше не могу! Я несу ответственность! Завтра! Это окончательно!       Рокэ вышел, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Прорыв — это смерть. Медленная, беспорядочная, бессмысленная. Все его усилия, вся борьба за корни и воду — всё это было лишь отсрочкой приговора.       Он поднялся на свою любимую точку — остатки колокольни. Ночь была ясной, звёздной. Холод пробирал до костей. Он смотрел на юг, туда, где должен был быть Надор, и его охватило такое отчаяние, что он сжал зубцы парапета до боли. Он проиграл. Он не смог. Он не додержал неделю. Он подвёл своих солдат. И он никогда не увидит Ричарда снова. Никогда не узнает, смог ли тот «не окаменеть».       И тогда, сквозь отчаяние, в нём поднялась тихая, ледяная ярость. Нет. Не так. Он не позволит им умереть как стаду, затравленному волками. Если уж умирать — то с музыкой. С таким грохотом, чтобы его услышали и в Надоре, и в самой Олларии.       Он спустился вниз и разыскал деда Джона в его землянке, где старик коптил воронью тушку над тлеющими углями. — Дед, — сказал Рокэ, и его голос звучал спокойно, слишком спокойно. — «Каменный хлеб». Он может сработать не сразу? Чтобы через время?       Дед Джон медленно поднял на него глаза, и в них мелькнуло понимание. И ужас. — Может, — тихо сказал он. — Если фитиль сделать специальный. Но это… это навсегда, цыганёнок. Дороги назад не будет. — Её уже нет, — ответил Рокэ. — Завтра нас бросят на прорыв. Я не позволю. Если уж погибать — так, чтобы они запомнили. Где ближайший и самый важный объект у них? Склад боеприпасов? Штаб?       Дед долго молчал, потом тяжело вздохнул. — Есть… есть каменная гряда в полуверсте отсюда. Под ней они пещеры для штаба и главного склада выдолбили. Защита от наших ядер. Подступы простреливаются. Но… если подложить «хлеб» в основание скалы над входом… — он сделал паузу. — Обвал. Их завалит вместе со всем припасом. И, может, вызовет панику. Но добраться туда, незамеченным, заложить… это верная смерть, сынок.       Рокэ улыбнулся. Это была страшная, безрадостная улыбка. — У меня есть план. Вернее, будет к утру. Готовь «хлеб». И найди мне добровольцев. Двух. Самых отчаянных. Которым уже нечего терять.       Он вышел на морозный воздух, и звезды над головой казались ему теперь не далёкими огнями, а осколками льда. У него оставалась одна ночь. Ночь, чтобы придумать, как превратить отчаянное бегство в гибельный, но сокрушительный удар. И, может быть, самое главное — как послать весть на юг. Чтобы тот, кто ждёт, узнал. Узнал, что он боролся до конца. И что проиграл не из-за недостатка мужества или ума, а просто потому, что чуда не случилось.