Табор уходит в небо

Для чего и над чем поднялась звезда, кроме серых неладных скупых камней. В этой крепости лучшего нет труда, чтоб стоять за нее или вместе с ней. Если день продержались, и то не зря, для того и удача нужна войскам, Господа офицеры, да что терять, кроме этого неба и этих скал. Это нам не вникать в перехлест интриг и не верить излишне красивым снам, Может, где-то Создатель хранит Талиг, но граница Талига досталась нам.

Торский блюз — Канцлер Ги ©

      Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа.       Эти цифры бились в висках Рокэ, как барабанная дробь, заглушая стоны раненых и далёкие крики дозорных на стенах. Три недели. Даже если каждый выживший будет есть как птица, конина, запасённая на крайний случай, растянется максимум на десять дней. Дальше — кожаные ремни, варёная трава, крысы. А потом — тишина.       Он поднялся на северную стену, ту самую, где держал оборону его старый разъезд. Ветер здесь был злее, рвал полы плаща, нёс с собой запах чужих костров и едкую известковую пыль от разбитых камней. У амбразуры, заваленный грязными бурками, сидел Гейт. Не тот весёлый верзила, что мог одной рукой поднять барана, а иссохший старик с ввалившимися щеками. Он кашлял — сухо, надрывно, и каждый раз прижимал к губам тряпицу, которая уже была в бурых пятнах.       Увидев Рокэ, Гейт попытался встать, но не смог. Только кивнул, и в его глазах, помутневших от лихорадки, мелькнуло что-то вроде укора. Где ж ты был, цыган? — Командир, — хрипло выдавил он. — Тут табак… давно кончился. — Ничего, — ответил Рокэ, опускаясь рядом на корточки. Его голос звучал чужим, слишком спокойным для этой картины распада. — Скоро привезут. Обоз идёт. — Обоз, — безразлично повторил Гейт. Он посмотрел в сторону вражеского лагеря, на дымки сотен костров. — Они… не спешат. Ждут, пока мы сдохнем сами. Умные.       Он был прав. Это была не классическая осада с приступами и штурмами. Это была медленная, методичная пытка голодом. Дриксенцы знали своё дело. Зачем рисковать солдатами, если можно просто подождать, пока за стенами начнётся каннибализм? — Они поспешат, — сказал Рокэ, и в его голосе зазвучали стальные нотки, которых не было с момента отъезда из Надора. Он смотрел не на Гришку, а на дриксенские позиции, изучая их новым, холодным взглядом. Взглядом не защитника, а хищника, попавшего в капкан. — Если мы дадим им понять, что не собираемся сдаваться. Если каждая их попытка приблизиться будет стоить им слишком дорого. — Чем? — прошептал Гейт, снова закашлявшись. — Плевками? У нас… пороха на три залпа. Ядра… кончились позавчера. — Не только ядрами воюют, — Рокэ встал, отряхивая колени. Его мысли работали с лихорадочной скоростью, выстраивая чудовищный, отчаянный план из того немногого, что у них оставалось. Страх за Ричарда, паника от увиденного в крепости — всё это сжалось в сердце в крошечный, ледяной алмаз ярости. Он не имел права сдаваться. Он должен был выжить и вернуться. А для этого нужно было выжить здесь и сейчас. — Держись, Гейт, — бросил он уже на ходу. — Скоро станет жарко.       Следующие несколько дней Рокэ провёл не как новый командующий, а как тень, проникающая в каждую щель умирающей крепости. Он не отдавал громких приказов — их бы всё равно не стали слушать эти полумертвецы. Он делал. Личным примером.       Он спустился в полузатопленные подвалы, где томились самые тяжёлые раненые, и помог лекарю, единственному оставшемуся в живых, сменить повязки, хотя от запаха гниющей плоти его несколько раз выворачивало. Он встал к котлу и разливал ту жидкую бурду, что называлась похлёбкой, следя, чтобы каждый получил свою порцию, даже если это была всего лишь ложка горячей воды с крошками сухаря. Он поднялся на самую опасную, восточную стену и простоял в дозоре целую смену, пока сменный не приполз, шатаясь от слабости.       И поначалу на него смотрели с тем же пустым безразличием. Но постепенно что-то начало меняться. Не надежда — её здесь уже не было. Появилось что-то другое — жадный, злой интерес. Зачем? Зачем этот вычищенный, из другого мира офицер, присланный, наверное, просто для галочки, пачкает руки в нашей грязи? Что он задумал?       Ответ пришёл на пятый день после его прибытия. Лэдд умер ночью, тихо, не приходя в сознание. Конан-Молчун, просидевший у его тела до рассвета, поднялся, подошёл к Рокэ, который в это время проверял остатки пороха в погребе, и просто сказал: — Что делать будем, цыган?       В его голосе не было ни скорби, ни ожидания приказа. Была только голая, простая готовность к действию. Любому действию. Лишь бы не сидеть и не ждать.       Рокэ посмотрел на него, потом на ящики с порохом, которых осталось всего несколько штук. — Собирай всех, кто ещё может держать в руках молоток или ломик. И найди мне мастера. Если он ещё жив.       К вечеру в самом защищённом каземате у подножия целой башни собралось человек пятнадцать — оборванных, измождённых, но с горящими в глазницах угольками озлобления. Рокэ стоял перед ними, и в руках у него был не приказ по гарнизону, а кусок обугленного дерева. Он начал рисовать на стене. — Пороха у нас мало, — сказал он без предисловий. — Стрелять им — пустая трата. Но его можно не стрелять. Его можно положить под ноги. — Он нарисовал контуры внешней стены и лагеря. — У них патрули ходят тут и тут. Ночью. По графику. Мы его знаем. — Потом он нарисовал несколько точек за стеной, в мертвой зоне, куда не долетали стрелы. — Здесь, в ста шагах от стены, грунт мягкий. Пройти можно по «лисьей норе», выйти вот здесь. — Он ткнул в другую точку. — За ночь, работая втроём, можно вырыть яму. Глубокую. Узкую. И заложить в неё вот это.       Он откинул тряпку, лежавшую в углу. Под ней лежали не ядра, а страшные, уродливые железные гири, кованные в крепостной кузнице ещё в мирное время для тренировок, несколько обломков балок, утыканных гвоздями, и десяток плотно набитых смолой глиняных горшков, к которым были приделали фитили из промасленной верёвки. — Это не для отвлечения, — пояснил Рокэ, видя недоумение в глазах солдат. — Это ловушка. Котёл. Закладываем это всё в яму, сверху — порох, потом — камни, щебень. Маскируем. А когда их патруль или разведгруппа наступит… — он сделал выразительную паузу. — Грохнет не сильно. Но железа и гвоздей хватит, чтобы перебить и ранить всех. А крики раненых ночью — это лучше любой психологической атаки.       Наступила тишина. Потом кто-то сзади хрипло рассмеялся. — Леворукий… Извращённо, цыган. А если они потом на штурм пойдут, мстя за своих? — Тогда мы встретим их тем, что у нас осталось, на стенах, — холодно ответил Рокэ. — Но я думаю, они не пойдут. Они безопасно себя чувствуют. Они думают, что мы уже молимся о смерти. Мы дадим им понять, что мы ещё живы. И что мы злы. А злой зверь в капкане — самый опасный.       Идея была безумной, отчаянной и гениальной в своей жестокости. Она не требовала много ресурсов, только тёмную ночь, лопаты и ледяные нервы. И она давала то, чего не хватало больше всего — ощущение действия. Возможность хоть как-то ударить в ответ. — Я пойду, — тут же сказал Конан, и в его голосе впервые за много дней прозвучала не апатия, а решимость. — И я, — хрипло отозвался другой, старый солдат с перебинтованной головой. — Нас троих хватит, — кивнул Рокэ. — Остальные — готовьте «гостинцы». И следите, чтобы на стенах в эту ночь были самые зрячие. Если что — прикрывать огнём.       Операцию провели в ночь на седьмой день после возвращения Рокэ. Было безветренно и облачно — идеально. Они, как призраки, выскользнули из «лисьей норы», протащив за собой свёртки со смертоносным грузом. Земля действительно была мягкой, поддавалась почти беззвучно. Они рыли по очереди, пока один стоял на страже с заряженным карабином. Рокэ, привыкший к тишине разведчика, работал быстрее всех, его лопата врезалась в грунт с тихим, злым шуршанием.       Закладку сделали за три часа до рассвета. Замаскировали свежей землёй и щепками. Фитили вывели в сторону крепости, к запасному, ещё более узкому лазу, который знали только свои. Возвращались уже на рассвете, чуть не столкнувшись с дозором дриксенцев, который, к счастью, прошёл в двадцати шагах, громко переговариваясь и смеясь. Рокэ, прижавшись к скале и затаив дыхание, смотрел на их неосвещённые силуэты и чувствовал, как ненависть стучит у него в висках. Смейтесь. В закате ещё посмеётесь.       Эффект превзошёл все ожидания.       Дриксенский патруль наступил на «котёл» на следующую же ночь. Раздался негромкий, глухой хлопок, больше похожий на взрыв в шахте, чем на военный снаряд. Но за ним последовали нечеловеческие крики. «Котёл» сработал как надо: осколки железа, гвозди и щебень вырвались вверх, словно адская жатва. Трое упали сразу, с перебитыми ногами и впившимися в тело осколками. Четверо, стоявших с краю, были ранены, но смогли поползти, оставляя за собой кровавый след.       Стрельбы со стен не было. Только тишина. И эти крики, разрывающие ночь, заставляющие весь осадный лагерь проснуться в тревоге.       Утром дриксенцы осторожно вынесли своих раненых, послав парламентёра с белым флагом. Тот, бледный как смерть, потребовал объяснений, угрожал насилием над пленными. С башни ему ответил Рокэ, не показавшись в бойнице. — Передайте своему командующему, — его голо звучал ледяно и чётко, разносясь по долине, — что это был лишь первый удар. Мы здесь не молимся о пощаде. Мы ждём. И у нас ещё много сюрпризов. Каждый ваш шаг к стенам будет стоить вам крови. Много крови.       Это был блеф. «Сюрпризов» больше не было. Но блеф сработал. Активность в лагере противника резко возросла, но не для штурма. Они начали рыть свои траншеи, дальше отодвинули посты, усилили дозоры. Они больше не чувствовали себя в безопасности. Страх, даже крошечный, поселился среди них. А для осаждённых это было всё. Это был глоток воздуха.       В крепости, узнав о результате, впервые за много недель кто-то не просто прошептал, а хрипло рассмеялся. Смеялся Конан, вытирая слёзы грязным рукавом. Смеялся старый солдат. Даже Гейт, лежавший в бреду, услышав рассказ, слабо улыбнулся.       Рокэ не смеялся. Он стоял на стене, наблюдая за суетой в лагере, и считал дни. Прошло восемь. Осталось тринадцать до расчётного срока подхода обоза. Тринадцать дней, за которые нужно было придумать ещё десяток таких же отчаянных уловок, чтобы поддерживать этот хрупкий огонь сопротивления и не дать дриксенцам понять, что за стенами — всего лишь горстка умирающих от голода людей.       И каждый вечер, когда спускалась тьма, он поднимался на самую высокую точку крепости — на остатки колокольни старой часовни. Оттуда было видно далеко на юг, туда, где за горами и лежал Надор. Он стоял, вцепившись в холодный камень парапета, и не молился — он никогда не молился. Он просто смотрел в темноту, представляя себе свет в окне спальни, тень у камина. И шептал в ледяной ветер, не надеясь, что слова долетят, но отчаянно нуждаясь в том, чтобы их произнести:       «Держись. Я тоже держусь. Мы оба должны додержаться. Ради этого».       А далеко на юге, в кабинете замка Надор, Ричард Окделл в очередной раз откладывал перо и подходил к окну, смотря на северную дорогу, пустую и чёрную под ночным небом. Он не знал о «котлах», об отчаянных уловках, о предсмертном хрипе Лэдда. Он знал только тишину и страх. Но в его руке, сжимавшей подоконник так, что пальцы белели, была та же самая, каменная решимость. Ждать. Не окаменеть. Сдержать слово. Для того, кто сейчас, быть может, вглядывался в эту же самую тьму с противоположной стороны.

***

      Весть о «котле» разнеслась по гарнизону быстрее, чем успел рассеяться утренний туман. Не приказом, а через шёпот, переходящий в хриплый, болезненный смех у тех, у кого ещё оставались на это силы. «Слышал? Цыган с ребятами дриксенцам подарок подбросил… Ножницами по яйцам, ха-ха…» Это был не просто тактический успех. Это была сатисфакция. Маленькая, грязная, но справедливая месть за месяцы унизительного ожидания смерти.       И отношение к Рокэ снова сдвинулось. Он был не просто «тем самым Алвой», фаворитом герцога, которого прислали от греха подальше. Он был тем самым цыганом, который когда-то служил с ними в разъезде, вытащил Гейта из-под обстрела, отбил у дриксенцев знамя, просидев в засаде трое суток. Он был своим, хоть и со странной, тёмной историей, которая маячила за его спиной, как тень. А теперь он ещё и доказал, что его голова работает не только на приёмах фехтования. Он мыслил как они — жестоко, изобретательно, с готовностью драться грязно.       Конан-Молчун, ставший после смерти Лэдда его негласным заместителем и тенью, смотрел на Рокэ теперь не с апатией, а с мрачным, животным одобрением. — Не ожидал от тебя такого, цыган, — бухнул он, когда они осматривали остатки пороха. — Думал, отъелся в герцогских хоромах, размяк. Ан нет. Грязью воевать не разучился. — Никогда и не учился по-другому, — хрипло ответил Рокэ, протирая подаренную Ричардом шпагу. Шпага была слишком красива для этой грязи, но он не мог заставить себя пользоваться другой. Сейчас она была частью его, его новой, выкованной в отчаянии идентичности. — Просто раньше грязь была другого сорта.       Конан хмыкнул, поняв намёк. Все здесь знали слухи. Знакомились с ними ещё тогда, когда Рокэ был простым солдатом. Тогда это вызывало смешки за спиной, а иногда и откровенные пакости. Пока он не спас жизнь Лэдда во время той самой вылазки, взяв на себя удар и прикрыв отход. После этого пакости прекратились. Солдаты могли презирать «постельного солдата», но своего, того, кто в бою прикрывает спину, — не трогали. Теперь же, когда он вернулся не просто офицером, а с герцогской шпагой и с миссией спасти их всех, отношение стало ещё сложнее. В нём смешались остатки старого товарищества, новая зависимость от его решений и всё тот же, неизбывный скепсис: «Чего он хочет? Искупить вину? Доказать что-то своему герцогу?»       Но после «котла» скепсис поутих. Доказал. Ясно чего хочет — выжить и вытащить их. А его мотивы… На войне мотивы того, кто воюет на твоей стороне, отходят на десятый план.       На девятый день после возвращения Рокэ к нему подошёл старый солдат, дед Джон, тот самый, что помогал с «котлом». Он был одним из немногих, кто служил здесь ещё при отце Ричарда. — Слушай, цыганёнок, — прошамкал он, оглядываясь. — Помнишь старые подвалы под восточной стеной? Те, что ещё при старом герцоге, при Эгмонте, для контрабанды рыли?       Рокэ насторожился. Помнил. Там был лабиринт полуобвалившихся ходов, часть которых вела за пределы стен. Считалось, что их все давно засыпало или завалило после последней осады. — И что? — Я там, перед самой войной, кое-что припрятал, — дед Джон понизил голос до шёпота. — Не для себя. На чёрный день. Взрывчатку. Ту, что со старых времён осталась. «Каменный хлеб», зовут. Древнее, страшное дерьмо. Капнёшь неправильно — сам на небеса в виде тумана взлетишь. Но если правильно… — он сделал выразительную паузу. — Оно не столько взрывает, сколько дробит. Камень в песок превращает.       Рокэ почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом. — Сколько? — Ящика три. Да пороху старого, в бочонках, ещё с тех времён. Всё в тайнике, под замком и с «гостем» — медвежьем капканом на подходе. Думал, никогда не пригодится. А теперь гляжу… Может, твоя голова придумает, куда это дело пристроить. Только аккуратней. Штука норовит сработать и от громкого чиха.       Это меняло всё. «Каменный хлеб» был легендой, о которой Рокэ слышал лишь в солдатских байках. Считалось, что его рецепт утерян. Если это правда… Это была не игрушка для террора патрулей. Это было оружие отчаяния. Оружие, способное изменить расклад, если применить его в нужный момент и в нужном месте. Например, в основание скального выступа, под которым стояли главные склады осадного лагеря. Или в узком горном проходе, через который дриксенцы подвозили припасы. — Покажи, — коротко сказал Рокэ.       Тайник оказался в самом конце сырого, едва проходимого хода, который действительно считался заваленным. Дед вёл его с уверенностью, помнящую каждую трещину в этих стенах. Ящики, обшитые свинцом и смолой, выглядели зловеще. От них пахло селитрой, временем и смертью. — Тебе решать, цыган, — сказал дед, поставив свой фонарь на ящик. — Я не офицер, а простой солдат. Моё дело — заложить и подорвать. А где и когда — это уж начальству виднее. Только учти, этой дряни хватит, чтобы пол-скалы в щебёнку превратить. И грохот будет на всю долину. Скрытно не выйдет. Разок шмальнуть — и всё, сюрприз раскрыт.       Рокэ положил руку на холодный свинец. В голове проносились расчёты, карты местности, распорядок дня в лагере противника. Это был козырь. Последний, смертельный козырь. Его нельзя было тратить на мелкую пакость. Его нужно было приберечь. Для чего-то такого, что либо спасёт их, либо похоронит вместе с ними, но уж точно запомнится дриксенцам надолго. — Хорошо, — сказал он. — Оставь здесь. И никому ни слова. Это теперь наш главный секрет. И наш последний аргумент.       Возвращаясь в свою палатку, Рокэ чувствовал тяжесть этого знания. Теперь у него в руках была не просто оборона. У него в руках была потенциальная катастрофа, которую он мог направить в ту или иную сторону. Ответственность давила сильнее голода и усталости.       Он сел на свою походную койку, достал из-под неё футляр. Открыл. Синяя сталь холодно поблёскивала в свете сальной свечи. Он провёл пальцем по узору. «Твой отъезд не повод…» Теперь его отъезд, его возвращение, вся эта безумная авантюра обретала новый, чудовищный смысл. Он должен был выжить здесь не только ради Ричарда. Он должен был выжить, чтобы принять правильное решение. Куда направить этот последний, страшный удар. И когда.       На столе лежал листок — примерные расчёты подхода обоза. Ещё десять дней в лучшем случае. Десять дней, за которые нужно было не просто продержаться, а сохранить хоть каплю силы и воли для финального акта. Будь то встреча помощи или тот самый последний, оглушительный взрыв.       Он взял карандаш. Не для письма Ричарду. Для расчётов. Он начал чертить схему лагеря, отмечая слабые точки, пути подхода, расписание караулов. Его мысли работали с холодной, почти машинной чёткостью, отсекая страх и сомнения. Он больше не был влюблённым мальчиком или обиженным фаворитом. Он был командиром, зажатым в тиски, с бомбой под ногами и призраком тепла где-то далеко на юге. И ему нужно было выиграть время. Для обоих.       Внизу, на плацу, кто-то затянул хриплую, невесёлую солдатскую песню. Рокэ прислушался. Это была та самая, что пели вначале службы, когда он был ещё рядовым Рокэ, а не старшим лейтенантом Алвой. Он закрыл глаза, позволив грубым звукам на мгновение смыть напряжение.       Они держались. И он будет держаться с ними. Потому что они были его людьми. Так же, как Ричард, там, в своём замке, был его человеком. И он разорвётся на части, но постарается спасти и тех, и другого. Или погибнет, пытаясь. Другого выхода у него не было. Не было с того самого дня, когда он, четырнадцатилетний, впервые переступил порог замка Надор и встретил взгляд человека, который станет его судьбой, его проклятием и его единственной причиной бороться до конца.