Глава 90. Цена огня и канун грозы.
19 февраля 2026 г., 00:44
Тот вечер на террасе стал важным. Не резким, не громким, но прочным. Ричард перестал бояться прикасаться к нему, когда они были наедине. Это не были объятия или поцелуи. Это были прикосновения подтверждения: рука на плече, когда они стояли над картой, лёгкое касание спины, пропуская в дверь, их пальцы, иногда встречающиеся на страницах одной книги. Каждое такое прикосновение было тихим: «Ты здесь. Я здесь. Мы оба — реальны»
Но в Олларии безопасных уголков было мало. Даже их совместные рабочие вечера в герцогских апартаментах проходили под незримым давлением чужих глаз за дверью. Ричард был на виду, и каждое его действие разбиралось на составляющие.
Однажды после долгого и бесплодного заседания Совета, где Ричард вёл жёсткую дискуссию о выделении средств на укрепление северных границ (по сути, на исправление последствий той самой войны, где Рокэ чудом выжил), они вернулись в его покои. Ричард был бледен от усталости и раздражения. Он молча сбросил парадный камзол, расстегнул воротник рубашки и подошёл к буфету с вином.
— Идиоты, — выдохнул он, наливая себе бокал. — Они готовы скупиться на каждую монету для армии, но без зазрения совести тратят тысячи на балы и новые экипажи. Они не понимают, что следующий «каменный хлеб» может рвануть уже под стенами Олларии.
Рокэ молчал, наблюдая, как напряжение клубится вокруг Ричарда почти осязаемо. Он видел, как тот подносит бокал ко рту, и рука его слегка дрожит — не от страха, а от подавленной ярости и бессилия. В такие моменты Ричард казался особенно уязвимым и опасным. Опасным для самого себя.
— Ричард, — тихо начал Рокэ, — может, хватит на сегодня? Отдохни.
— Отдохни? — Ричард резко обернулся. В его глазах горел холодный огонь. — А пока я «отдыхаю», они там, наверху, будут решать, сколько моих солдат умрёт в следующую зиму из-за нехватки тёплой одежды! Сколько крепостей падёт, потому что им пожалели денег на ремонт стен! — Он отхлебнул вина и поставил бокал со стуком. — Иногда мне кажется, что эта вся политика — просто изощрённый способ самоубийства. И мы все в нём участвуем.
Он подошёл к окну, спиной к комнате, его плечи были напряжены. Рокэ видел, как он сжимает и разжимает кулаки. Этот гнев, эта горечь — они были знакомы. Но раньше Ричард никогда не позволял себе такого перед ним. Он всегда был учителем, стратегом, тем, кто держит всё под контролем. Теперь контроль давал трещины.
Рокэ подошёл к нему сзади, но не притронулся. Просто встал рядом, глядя в то же ночное окно.
— Ты не один, — сказал он просто. — И ты уже спас сотни тех солдат. Прислав обоз. И людей. В Серой Скале.
Ричард вздохнул, и напряжение в его спине немного спало.
— Один обоз. Одна крепость. А сколько их ещё? — Он помолчал. — Иногда я думаю, что если бы я тогда, пять лет назад, поддержал отца… если бы мятеж удался… может, всё было бы иначе.
Это было опасное признание. Признание в мысли, граничащей с государственной изменой. Ричард доверял ему настолько, что позволял себе такое. Или же он был настолько измотан, что перестал фильтровать мысли.
— Тогда ты был бы мёртв, — тихо, но чётко сказал Рокэ. — Или в изгнании. И никаких обозов в Серую Скалу ты бы не послал. И меня… меня бы с тобой не было.
Ричард обернулся. Его взгляд был тяжёлым, усталым.
— Да. И в этом… в этом весь парадокс. Чтобы что-то спасти, приходится служить тому, что губит. Чтобы защитить тебя… — он запнулся, — мне приходится играть по правилам этого прогнившего двора. Улыбаться тем, кого презираю. Терпеть их намёки. И каждый раз, когда на тебя смотрят как на диковинку или на мою прихоть… мне хочется разнести этот проклятый зал вдребезги.
В его голосе звучала не просто ярость. Звучала боль. Боль от того, что самая хрупкая, самая важная часть его жизни — их связь — постоянно профанировалась, опошлялась, выставлялась на показ и осмеяние. И он был бессилен это остановить, не уничтожив всё остальное.
Рокэ наконец поднял руку и положил её Ричарду на плечо. Тот не отстранился. Наоборот, его рука поднялась и накрыла руку Рокэ, прижимая её к себе, как будто ища опоры.
— Мне всё равно, что они думают, — сказал Рокэ. — Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Они там, в своём блестящем мирке. А мы… мы здесь. И у нас есть Серая Скала. И обоз, который дошёл. И тот вечер в библиотеке, когда ты держал меня, думая, что я призрак. Это — настоящее. А их слова — просто шум.
Ричард смотрел на него, и в его глазах медленно гасла ярость, уступая место чему-то другому — глубокой, измученной нежности.
— Ты всегда был мудрее, чем я тебя оценивал, — прошептал он. — Даже когда был мальчишкой. Ты видел суть. А я видел только… правила игры.
Он повернулся к нему полностью, не отпуская его руки. Расстояние между ними сократилось до минимума.
— Я устал, Рокэ, — признался он, и его голос сорвался. — Устал от этой игры. Устал бояться. Устал злиться. Я просто хочу… — он не закончил, но его взгляд, полный тоски и усталости, говорил сам за себя. Он хотел покоя. Хотел места, где можно быть просто собой, без масок, без долга, без страха.
И Рокэ, движимый внезапным порывом, который был сильнее всякой осторожности, сделал то, чего не делал с того самого утра после их первой близости. Он поднял свободную руку и осторожно, как боясь спугнуть, коснулся пальцами щеки Ричарда. Кожа была горячей от волнения и вина, чуть шершавой от усталости.
Ричард замер. Его глаза широко раскрылись, но в них не было испуга или отторжения. Было изумление. И надежда. Страшная, болезненная надежда.
— Ты уверен? — прошептал он, его дыхание стало чуть чаще. — Я… я всё ещё не знаю, смогу ли я… всё ещё боюсь…
— Я не прошу того, — так же тихо ответил Рокэ. — Я просто хочу быть ближе. Вот так. Если ты позволишь.
Ричард закрыл глаза. Долгая-долгая пауза. Потом он кивнул, почти незаметно. И его собственная рука поднялась, чтобы коснуться руки Рокэ у своей щеки, прижать её сильнее.
Они стояли так посреди роскошной, чужой гостиной — не герцог и его офицер, не учитель и ученик, даже не любовники. Два израненных, усталых путника, нашедших друг в друге единственную точку опоры в рушащемся мире. Не было страсти. Была тихая, безмолвная капитуляция перед необходимостью этого контакта. Признание, что даже самый сильный, самый контролирующий человек иногда нуждается просто в том, чтобы его коснулись. Не для обладания, а для подтверждения, что он — не один. Что его боль видят. Что его усталость разделяют.
Так они простояли, может, минуту, может, пять. Потом Ричард открыл глаза. В них не было былой пустоты или ледяного огня. Была просто глубокая, бездонная усталость и благодарность.
— Спасибо, — выдохнул он.
Он отпустил его руку, сделал шаг назад, восстанавливая безопасную дистанцию, но теперь в этом отступлении не было отторжения. Была необходимость перевести дыхание, собраться.
— Завтра… завтра будет ещё один день игр, — сказал он, и в его голосе уже снова звучали нотки привычной, горькой иронии. — Но сейчас… сейчас хорошо.
Рокэ кивнул. Он тоже отступил, чувствуя, как странное, тёплое спокойствие разливается по его уставшему телу.
— Тогда спокойной ночи, — сказал он.
— Спокойной ночи, Рокэ.
И когда Рокэ вышел в свой смежный кабинет, он знал, что за дверью Ричард не будет пить вино до оцепенения. Он просто ляжет и, возможно, впервые за долгое время, уснёт не с мыслями о заговорах и потерях, а с воспоминанием о тёплом прикосновении на своей щеке. О том, что даже в самой гуще чужих игр, у него есть своя, крошечная территория правды. Территория, где он может быть не герцогом, а просто человеком. Усталым, напуганным, но — живым. И не одиноким.
А это, как понимал Рокэ, иногда было важнее любой победы, любого политического триумфа. Это было то, за что можно было держаться, когда весь остальной мир пытался тебя сломать. И он, Рокэ, стал этим якорем. Не вопреки всему, а из-за всего. Из-за боли, потерь, ошибок и той странной, выстраданной любви, что росла между ними, как трава сквозь трещины в камне — медленно, незаметно, но неуклонно.
***
Весна в Олларии вступила в свои права, принеся с собой не только грязь и ветер, но и нарастающее политическое напряжение. Сессии Совета превратились в поле битвы, где Ричард, опираясь на свой возросший после «победы» при Серой Скале авторитет, всё чаще оказывался в оппозиции к союзу Манриков и Колиньяров, которые контролировали финансы и, по слухам, уши слабеющего короля. Рокэ видел перемену в Ричарде. Тот усталый человек, что позволил себе минуту слабости в гостиной, будто снова заковал себя в доспехи. Но теперь это были не прежние, красивые и холодные доспехи аристократа. Это была функциональная, походная броня солдата, идущего на опасное задание. Его движения стали резче, взгляд — острее, а улыбка на приёмах — ледяной и редкой. Он работал по восемнадцать часов в сутки, читая донесения, составляя речи, встречаясь с союзниками и потенциальными перебежчиками. Их личные, тихие моменты стали короче и ценнее. Утром, за завтраком, Ричард мог молча протянуть ему письмо — донос или слух, касающийся Рокэ лично (обычно что-то вроде «цыган шпионит для эсператистов» или «собирается продать герцогские секреты»), и просто сказать: «Знай». Это означало: будь настороже, это твой враг. Вечером, возвращаясь с заседания, он мог одним словом или короткой фразой описать весь день: «Бойня», «Ничего не добились», «Мелкая победа, дорогой ценой». Рокэ стал его тенью не только физически, но и информационно. Он учился читать между строк, улавливать настроения в приёмных, отличать дружелюбную улыбку от ядовитой. Его цыганская наблюдательность, обострённая годами жизни на грани, оказалась бесценной. Он замечал, кто слишком интересуется его прошлым, кто пытается завязать «безобидную» беседу, чтобы выудить детали о привычках Ричарда. Он стал живым барометром угроз, и Ричард научился доверять его инстинктам. Однажды вечером, когда они вдвоем разбирали пачку писем в кабинете Ричарда, тот отложил очередной листок с гербом Колиньяра и провёл рукой по лицу. — Они копают под тебя глубже, — сказал он без предисловий. — Нашли каких-то очень дальних родственников в Агарисе. Распускают слухи, что ты не просто цыган, а потомок эсператистских беженцев, тайный агент Святого Города. — Это бред, — пожал плечами Рокэ. — В политике бред часто убивает вернее фактов, — мрачно заметил Ричард. — Им не нужна правда. Им нужно оружие против меня. А ты… ты моё самое уязвимое место. Он сказал это не как упрёк, а как констатацию военной истины. Рокэ это знал. Его происхождение, их связь — всё это было ахиллесовой пятой непобедимого герцога Окделла. И враги научились в неё целиться. — Что будем делать? — спросил Рокэ. — Пока — ничего. Любая наша реакция подтвердит, что они попали в цель. — Ричард посмотрел на него, и в его взгляде была тяжёлая решимость. — Но если они перейдут от слов к делу… если попытаются тебя арестовать по надуманному предлогу или устроить «несчастный случай»… я не буду играть по их правилам. В его голосе прозвучала та самая, опасная тишина перед бурей. Рокэ понял: Ричард готов ради него на всё. Даже на то, чтобы открыто выступить против королевского правосудия или могущественных фамилий. Это было одновременно лестно и страшно. Потому что цена такой защиты могла быть катастрофической для них обоих и для всего Надора. — Не делай ничего безрассудного, — тихо сказал Рокэ. — Я не стою… — Молчи, — резко оборвал его Ричард. — Ты стоишь. Для меня. И точка. Моя политика, моё влияние, весь этот карточный домик… — он махнул рукой вокруг, — он имеет смысл только если я могу защитить то, что для меня важно. А если нет… то зачем всё это? Это было больше, чем признание в чувствах. Это было жизненное кредо человека, который слишком много потерял и теперь цеплялся за то, что осталось, с яростью обречённого. Напряжение достигло пика накануне решающего голосования по военному бюджету. Ричард провёл весь день в бесконечных переговорах, его лицо к вечеру было серым от усталости. Вернувшись, он не стал обсуждать дела. Он просто стоял у камина, сжимая в руке бокал, но не пил, а смотрел на пламя. — Завтра всё решится, — наконец сказал он. — Если мы проиграем голосование, северные гарнизоны не получат ни гроша. Зимой они вымрут, как мухи. А весной дриксенцы пройдут по их костям, как нож по маслу. — А если выиграем? — спросил Рокэ. — Тогда у нас будет год. Год на подготовку. И… — он обернулся, и его взгляд был странным, почти отрешённым, — и тогда мне, возможно, придётся сделать очень неприятный выбор. — Какой? — Заключить временный союз с дьяволом, — горько усмехнулся Ричард. — С Штанцлером. Рокэ похолодел. Август Штанцлер. Человек, который когда-то был для Ричарда чуть ли не вторым отцом, а потом стал манипулировать им, используя его чувства к Айрис, и в итоге подтолкнул к попытке отравления графа Эдгара Лорана. Август — Человек, чьи интриги и жажда власти во многом привели к тому хаосу, в котором они сейчас жили. — Ты не можешь, — вырвалось у Рокэ. — Он тебя предал. — В политике нет предательства, есть изменяющиеся интересы, — цинично парировал Ричард. — А интересы Штанцлера сейчас совпадают с моими: ослабить Манриков и Колиньяров. У него есть голоса, которых мне не хватает. — Он отхлебнул вина. — Но цена… цена будет высока. Он захочет что-то взамен. Что-то… что я, возможно, не захочу отдавать. Он посмотрел на Рокэ, и в его взгляде было немое предупреждение. Штанцлер знал об их связи. И он наверняка попытается использовать Рокэ как рычаг давления. — Я не стану твоей слабостью, — твёрдо сказал Рокэ. — Если нужно, я уеду. Вернусь в Надор. Исчезну. — Нет! — Ричард почти крикнул, и бокал в его руке задрожал. — Ты никуда не уедешь. Это именно то, чего они хотят — разлучить нас, изолировать меня. Нет. Мы будем держаться вместе. И если Штанцлер попробует шантажировать меня тобой… — он не договорил, но в его глазах вспыхнул тот самый, холодный огонь, который пугал больше любой ярости. — У него длинные руки, но и у меня есть когти. Рокэ понял, что стоит на краю пропасти. Не физической, а политической. Он стал разменной монетой в игре титанов. И от исхода завтрашнего голосования зависело не только финансирование армии, но и то, в какие тёмные воды придётся войти Ричарду, чтобы защитить и свои интересы, и его. — Что мне делать завтра? — спросил он. — Будь рядом. На заседании Совета. Чтобы все видели: ты со мной. И чтобы… чтобы я видел тебя. — Ричард отставил бокал и подошёл к нему. Его лицо вблизи казалось измождённым, но решимость на нём была высечена из гранита. — Это будет тяжёлый день. Возможно, один из самых тяжёлых в моей жизни. Но если я буду знать, что ты там… что ты видишь, во что я превращаюсь ради того, чтобы удержать хоть часть этого мира от падения в Закат… может, мне будет чуть легче это вынести. Он не просил поддержки. Он просил свидетеля. Свидетеля своей возможной сделки с совестью, своего падения в грязь политических компромиссов. И в этом была такая доверенность и такая беспомощность, что у Рокэ сжалось сердце. — Я буду там, — пообещал он. — Куда бы ты ни пошёл. И что бы ты ни делал. Я буду смотреть. И я… я пойму. Ричард медленно кивнул. Потом, словно сил больше не осталось, он опустил голову и прижался лбом к плечу Рокэ. Это был жест полного истощения и полного доверия. Он не плакал. Он просто стоял так, дыша ровно и глубоко, черпая силы в этом молчаливом контакте. Рокэ обнял его, осторожно, как обнимают что-то очень хрупкое и очень ценное. И стояли так в тишине кабинета, пока за окнами Олларии гасли огни, и город готовился ко сну, не подозревая, что завтра в мраморном зале Совета будет решаться не только судьба бюджетных ассигнований, но и судьба двух людей, которые нашли друг друга в самом сердце этой безумной, жестокой игры. И которые теперь должны были либо пойти на сделку с тем, что презирали, чтобы сохранить друг друга, либо потерять всё, пытаясь остаться чистыми. Выбор, перед которым стоял Ричард, был невыносим. Но он должен был его сделать. А Рокэ мог только быть рядом. И смотреть. И ждать.***
Зал Совета герцогов был красив — высокие своды, дубовый стол, на возвышении под балдахином с гербом Талига стояло пустующее кресло короля. Фердинанд Оллар, как обычно, отсутствовал, ссылаясь на слабое здоровье. Фактически, власть витала в воздухе между рядами, осязаемая, как запах старого дерева, воска и человеческого пота. Рокэ сидел на скамье у окна, отведённой для доверенных сопровождающих. Отсюда он видел всю картину. Видел, как Ричард занял своё место среди герцогов на столом — не у самого торона, где сидели Манрик и Колиньяр, окружённые свитой, а поодаль, рядом с немолодым, суровым герцогом Ноймарйненом и парой других северных лордов. Его группа выглядела островком трезвой, военной сдержанности в море шелка, бархата и притворной учтивости. Голосование было кульминацией недели дебатов. Вопрос звучал сухо: «О выделении чрезвычайного ассигнования на укрепление северных рубежей и содержание гарнизонов в размере трёх миллионов». Для Ричарда это был вопрос жизни и смерти его людей. Для его противников — возможность урезать финансирование опасному сопернику и перенаправить деньги в свои карманы под видом других проектов. Председатель, дряхлый герцог Придд, повелитель Волн, огласил вопрос. Началось поименное голосование. Голоса звучали монотонно: «За», «Против», «Воздержался». Рокэ следил, как лицо Ричарда оставалось каменным, но пальцы, лежавшие на резном подлокотнике кресла, слегка постукивали. Он считал. Голоса делились почти поровну. Сторонники Ричарда — северяне, некоторые островные лорды, пара «честных» стариков. Противники — южная коалиция Манрика-Колиньяра, столичные бюрократы, те, кого купили или запугали. Всё зависело от небольшой группы колеблющихся, среди которых был и граф Штанцлер со своими людьми. Штанцлер сидел обособленно, с лицом мудрого, уставшего от мира философа. Он уже проголосовал: «Воздержался». Его голос и голоса его клиентов могли склонить чашу весов в любую сторону. Когда очередь снова подошла к нему для окончательного решения после короткого перерыва, Штанцлер медленно поднялся. В зале воцарилась тишина. Все знали, что сейчас будет речь не о бюджете, а о цене. — Господа, — начал он, и его голос, тихий и проникновенный, заполнил зал без усилия. — Мы все хотим блага Талигу. Вопрос лишь в средствах. Герцог Окделл, чью доблесть мы недавно воспевали, просит средств на оборону. По-солдатски прямо. Но мудрость правителя заключается не только в силе меча, но и в силе доверия. Доверия к тем, кто эту оборону осуществляет. — Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по галерее, на мгновение задержавшись на Рокэ. Лёгкий, почти незаметный, но Рокэ почувствовал его, как прикосновение холодной змеи. — Мы выделяем огромные суммы. Но кому? Людям проверенной лояльности? Или… — он снова сделал драматическую паузу, — или тем, чьё прошлое окутано тайной, а верность может быть куплена иной монетой, не нашей? Это был намёк. Прозрачный, как стекло. Он не назвал имён, но каждый, кто слышал слухи, понял: речь о Рокэ. О его цыганском происхождении, о таинственных связях с Агарисом, которые выдумала его же партия. Штанцлер ставил под сомнение не бюджет, а доверие к Ричарду. Мол, как можно доверять деньги человеку, который окружает себя сомнительными личностями? Рокэ видел, как спина Ричарда напряглась. Но тот не повернулся, не подал виду, что задет. Он сидел, глядя прямо перед собой, но его пальцы впились в дерево подлокотников. Штанцлер закончил, не назвав своего решения. Он просто сел, оставив свой голос висеть в воздухе, как занесённый топор. Его люди, следуя негласному сигналу, начали голосовать. Один за другим: «Против», «Против», «Против»… Чаша весов качнулась. Ричард проигрывал. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, но Рокэ, знавший каждую его микромимику, видел, как в уголке его глаза задрожала крошечная мышца. Это была не злость. Это было принятие. Принятие поражения. И понимание, что сейчас, сию секунду, он должен решить: сдаться или пойти на сделку. И тогда Ричард поднялся. Он не вскочил. Он встал медленно, величаво, и вся тишина в зале стала ещё глубже. Он не смотрел на Штанцлера. Он обвёл взглядом весь зал, и в его голосе, когда он заговорил, не было ни просьбы, ни гнева. Была холодная, неумолимая правда. — Граф Штанцлер говорит о доверии, — начал Ричард, и его слова падали, как обточенные льдины. — Он прав. Доверие — основа всего. Доверие солдата к командиру. Доверие народа к власти. И доверие… отца к сыну. — Он сделал едва заметную паузу, позволив этим словам просочиться в сознание слушателей. Многие знали историю его отношений с Штанцлером. — Но доверие, однажды преданное, не восстанавливается декларациями. Оно восстанавливается делами. Мои дела — это спасённые жизни гарнизона Серая Скала. Это отбитые атаки дриксенцев. Это кровь моих солдат, пролитая за каждый камень талигской земли. А что вы можете предъявить, господа, кроме красивых слов о «лояльности» и намёков из тёмных уголков? Вы говорите о прошлом моих офицеров. Я говорю об их настоящем. О том, что они сделали для этой страны. И я спрашиваю вас: вы действительно готовы поставить под угрозу безопасность северных границ, жизни тысяч людей, из-за сплетен и инсинуаций? Ради того, чтобы нанести удар не по врагу, а по своему же соратнику? Он не защищал Рокэ напрямую. Он защищал результат. Он связывал победу при Серой Скале (признанную всеми) с компетентностью своего выбора людей, включая Рокэ. Это был блестящий ход. Он превращал атаку на Рокэ в атаку на саму военную победу, в которой были заинтересованы многие в этом зале. — Мой голос — «За», — закончил Ричард ледяным тоном. — И я надеюсь, что те, кому дорога безопасность Талига, а не политические интриги, последуют не за шепотом в тёмных коридорах, а за голосом разума и долга. Он сел. В зале повисло гробовое молчание. Он бросил вызов не просто Штанцлеру. Он публично, перед всем советом, назвал его методы интригами и шепотом в коридорах. Это была объявленная война. Но он также дал колеблющимся благородный повод проголосовать за него — не как за Ричарда Окделла, а как за «разум и долг». Голосование продолжилось. Следующие голоса звучали неувереннее. Штанцлер, сидевший с каменным лицом, понял, что Ричард не сломался. Он принял вызов. И теперь цена его поддержки взлетела до небес, потому что открытый союз с Ричардом после такой речи означал бы для Штанцлера публичное признание своего поражения в манёврах. Когда председатель огласил итоги, разница была в три голоса. В пользу Ричарда. Бюджет был утверждён. Это была победа. Скуповатая, но победа. Рокэ выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Он видел, как Ричард принимает поздравления северян, как кивает, как его лицо остаётся непроницаемым. Но когда их взгляды встретились через зал, Рокэ увидел в его глазах не триумф. Он увидел стоимость. Стоимость этой победы. Ричард только что сжёг последний мост к Штанцлеру и его партии. Он сделал их открытыми врагами. И он сделал это, защищая не абстрактный бюджет, а в том числе и его, Рокэ, честь, пусть и не назвав его по имени. Когда заседание закрылось, Ричард первым делом поднялся на галерею. Он подошёл к Рокэ, и окружающие, делая вид, что не смотрят, расступились. — Всё кончено? — тихо спросил Рокэ. — Нет, — так же тихо ответил Ричард. Его лицо было близко, и Рокэ видел в его глазах усталую ясность. — Это только начало. Настоящей войны. Но сегодня… сегодня мы выиграли битву. Идём. Нам нужно уезжать. Пока наши «новые старые друзья» не придумали, как отомстить за сегодняшний позор. Он положил руку ему на плечо — жест публичный, властный, утверждающий: «Этот человек — со мной. Тронь его — тронешь меня». И повёл его прочь из зала, оставляя за спиной гул голосов, в котором уже зрели семена будущих скандалов, доносов и, возможно, крови. Рокэ шёл рядом, чувствуя тяжесть этой руки на своём плече. Это была не тяжесть обладания. Это была тяжесть доспехов. Ричард только что публично надел на них обоих новые, ещё более крепкие и опасные доспехи вражды с могущественными людьми. Они выиграли деньги для армии. Но заплатили за это миром. И теперь им предстояло жить в состоянии открытой, холодной войны, где Рокэ был уже не просто уязвимым местом, а знаменем, которое Ричард водрузил на самой высокой башне, бросив вызов всем ветрам.
Примечания:
5 отзывов = новая глава.
