Табор уходит в небо

      Обратный путь в Надор был стремительным и мрачным. Ричард отдал приказ скакать без обычных ночёвок на постоялых дворах, лишь менять лошадей. Он чувствовал, что месть Штанцлера и его новой, могущественной вражеской коалиции не заставит себя ждать, и хотел быть за стенами своего замка, на своей земле. Они мчались, почти не разговаривая, погружённые каждый в свои мысли.       В Надоре их встретила ранняя, но уже тёплая весна. Воздух пах талой землёй и почками. Замок, после шумной, ядовитой Олларии, показался тихой, неприступной крепостью. Но Рокэ не чувствовал облегчения. Внутри него что-то клокотало, зрело, требовало выхода. Несколько лет.Лет ожидания, надежды, боли, унижений, войны, смерти и чудесного воскрешения. Несколько лет он смотрел на этого человека, желая его так, что порой это желание съедало его изнутри. Он прошёл через ад неразделённой любви, через муки ревности, через попытку отравления, через войну, через свою собственную мнимую смерть в глазах Ричарда. Он заслужил. Чёрт возьми, он заслужил больше, чем эти осторожные прикосновения и вечерние беседы у камина.       Он устал быть тенью, союзником, учеником, свидетелем. Он хотел снова быть тем, кем был в ту одну, единственную ночь — любовником. Не в смысле постельной утехи, а в смысле человека, которому позволено всё. Которому принадлежит не только время и внимание, но и тело, и самые тёмные, самые неудобные уголки души.       Ричард, казалось, не замечал этого кипения. Он погрузился в дела провинции, отложенные из-за столичной поездки. Он был вежлив, внимателен, даже предупредителен. Но между ними снова выросла невидимая стена — стена долга, обязанностей, постоянной готовности к удару извне. Та самая стена, которую Рокэ так ненавидел.       Однажды вечером, через неделю после возвращения, они сидели в библиотеке. Ричард подписывал бумаги, Рокэ формально просматривал отчёты по тренировкам ополчения. Тишина была густой, натянутой, как струна. Рокэ смотрел на него — на склонённую голову, на прядь тёмных волос, упавшую на лоб, на тонкие, уверенные пальцы, державшие перо. И эта привычная, выстраданная картина вдруг показалась ему невыносимой. Он не выдержал. — Ричард. Тот поднял голову, отвлечённо: — М-м?       Рокэ не встал. Он сидел напротив, отложив в сторону бесполезный отчёт, и смотрел на него. Не с яростью, а с тихой, выстраданной уверенностью. С тем самым пониманием, которое проросло за месяцы их странного сосуществования. — Помнишь, — начал он тихо, почти задумчиво, — как ты приказал перенести мои вещи в свои покои? Перед тем как пришло известие о Скале.       Ричард замер. Перо в его руке остановилось. Он отложил его, медленно, и поднял глаза. В них не было испуга, но появилась настороженность, смешанная с усталостью. — Помню, — так же тихо ответил он. — Мы тогда начали… исследовать друг друга, — продолжал Рокэ, его голос был ровным, но в нём звучала тёплая, живая нота. — Ты боялся. Я… я был счастлив и напуган не меньше. Но мы начали. Мы нашли какой-то путь. Потом пришёл гонец, и всё оборвалось.       Ричард кивнул, не сводя с него взгляда. Он понимал, к чём клонит Рокэ. — Теперь гонцов нет, — сказал Рокэ. — Враги далеко, бумаги могут подождать. А мы… мы снова спим отдельно. Ты отменил свой же приказ, даже не сказав ни слова. Почему?       Вопрос висел в воздухе не как обвинение, а как искреннее желание понять. Ричард отвел взгляд, его пальцы потянулись к перстню на руке, привычный жест волнения. — Я… не был уверен, что это правильно. После всего… что было. После Олларии. — Он говорил с трудом, подбирая слова. — Там, среди всех этих интриг, когда каждый взгляд на тебя был… оценкой, угрозой… мне казалось, что нужно отступить. Создать дистанцию. Для твоей же безопасности. И для… для моей головы. — Для твоей головы? — мягко переспросил Рокэ. — Чтобы не сойти с ума, — честно признался Ричард, снова глядя на него. В его глазах читалась та самая, знакомая борьба. — От мысли, что из-за моей слабости, моей… потребности в тебе, с тобой может что-то случиться. Или что я сам… не справлюсь. Не оправдаю ожиданий. Снова.       Он говорил о страхе импотенции, о страхе несоответствия, о страхе снова причинить боль. О всех тех демонах, что подняли голову после той единственной ночи и после мучительного «воскрешения». — А я, — сказал Рокэ, не меняя позы, — я всё ещё здесь. И я всё ещё люблю тебя. Не как герцога, не как покровителя. Как мужчину. Ричарда. Того, кто научил меня фехтовать, кто смотрел на меня такими глазами, от которых у меня перехватывало дыхание, кто… кто позволил мне прикоснуться к себе тогда. Я всё ещё этого хочу. Я хочу нашей близости. Не как призрачного воспоминания, а как продолжения. Как того пути, на который мы ступили.       Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь броню Ричардовых страхов. — Ты боишься, что у тебя не получится. Я помню. Я знаю. Но мы же не гонимся за результатом, помнишь? Ты сам мне это говорил. Речь о процессе. О том, чтобы быть вместе. Дышать одним воздухом. Чувствовать кожу. — Он наконец встал, но не для того, чтобы приблизиться агрессивно. Он просто обошёл стол и сел на его край, рядом с Ричардом, но не касаясь его. — Мы уже прошли через самое страшное: через потерю друг друга. Теперь мы можем позволить себе… несовершенство. Медлительность. Даже неудачу. Потому что даже неудача — это часть нас. А не конец света.       Ричард смотрел на него, сидящего так близко. Его дыхание стало чуть глубже. — Ты просишь меня снова рискнуть, — прошептал он. — Я прошу тебя вернуться ко мне, — поправил его Рокэ. — Ты уже сделал первый шаг тогда. Приказал перенести мои вещи. Теперь сделай второй. Просто подойди ко мне. Не как герцог к офицеру. Как Ричард к Рокэ. И скажи, что мы будем с этим делать. С этой… тягой. С этим страхом. С этой любовью, которая оказалась крепче войны и смерти. Что мы будем делать, а? — Его последние слова прозвучали почти как ласковый вызов, с лёгким, едва уловимым подтекстом, от которого по спине Ричарда пробежали мурашки.       Ричард замер. Вся его логика, все его политические расчёты, все страхи столкнулись с этой простой, неотразимой правдой. Рокэ не требовал страсти на блюде. Он предлагал продолжение пути. Пути, который они уже начали и который был прерван. Он напоминал ему о его же собственной, прежней смелости.       Медленно, словно против воли, Ричард поднял руку и провёл пальцами по тыльной стороне ладони Рокэ, лежавшей на столе рядом. Прикосновение было лёгким, как дуновение. — Я… не знаю, с чего начать, — признался он, и в его голосе слышалась не растерянность, а скорее… сдающееся сопротивление. — Начни с этого, — тихо сказал Рокэ, перевернув ладонь и сомкнув её на пальцах Ричарда. — Просто будь здесь. Со мной. А дальше… посмотрим. Шаг за шагом. Как тогда.       Ричард закрыл глаза, чувствуя тепло его руки. Это не было стремительное погружение в страсть, которого он боялся. Это было возвращение на знакомую, уже испытанную тропу. Тропу медленного узнавания, где он мог контролировать темп, где ему не нужно было доказывать ничего, кроме своей готовности быть рядом. — Хорошо, — выдохнул он, открыв глаза. В них уже не было паники. Была решимость. Тяжёлая, но твёрдая. — Сегодня вечером… мои покои. Без слуг. И… твои вещи. Я велю их перенести обратно.       Не «иди ко мне». А «мои покои». И «твои вещи». Это был его способ сказать: это наше общее пространство. Наше решение. Наш восстановленный союз.       Рокэ улыбнулся — не победно, а с тихим, глубоким облегчением. Он не сломал стену штурмом. Он нашёл в ней забытую дверь и напомнил Ричарду, где лежит ключ. — Я буду ждать, — сказал он, мягко отпуская его руку. — А пока… у тебя ещё много бумаг. Не буду мешать.       Он встал и вернулся на своё место, взяв в руки отчёт. Ричард смотрел на него несколько секунд, как бы заново осознавая, что только что произошло. Потом кивнул, подхватил перо и снова склонился над документами. Но теперь в его позе не было прежней отстранённости. Была сосредоточенность человека, который принял решение и теперь ждёт вечера, чтобы его исполнить. Не со страхом, а с той самой, давно забытой, сладковатой тягой ожидания. Ожидания не катастрофы, а продолжения.

***

      Приказ о переносе вещей был отдан. Слуги, стараясь не смотреть в глаза ни герцогу, ни лейтенанту, бесшумно исполнили его, пока те ужинали в малой столовой — на этот раз вдвоем, при закрытых дверях. Разговор за столом вёлся о нейтральных вещах, но напряжение витало в воздухе плотнее запаха жареного мяса и вина.       Теперь они стояли в спальне Ричарда. Комната, знакомая Рокэ до мельчайших деталей, казалась чужой. Или, скорее, слишком знакомой, как сцена старой пьесы, которую предстоит сыграть заново, но с другим финалом. Свечи горели, отбрасывая пляшущие тени на стены и на огромное ложе.       Ричард стоял у окна, спиной к комнате, но Рокэ видел отражение его лица в тёмном стекле — напряжённое, сосредоточенное, почти скорбное. — Ричард, — тихо позвал Рокэ.       Тот вздрогнул, как будто его выдернули из глубоких раздумий, и медленно обернулся. Его лицо в свете свечей было бледным. — Я… не уверен, что смогу, — выдохнул он, обрывая любые возможные предисловия. — Ты говорил, что тогда… что у меня получилось. Но я этого не помню. Для меня это осталось неудачей. А теперь… теперь прошло столько времени. Была война. Была… твоя смерть. Была Оллария. Всё изменилось. Что если… что если я изменился тоже? Что если эта часть меня, которая тогда в полусне откликнулась… она исчезла? Окаменела по-настоящему?       Он говорил быстро, сдавленно, выдавливая из себя страхи, которые копились все эти недели. Это был не страх физической боли или неловкости. Это был страх окончательного провала. Страх доказать, что Рокэ был прав тогда, в своей горькой надежде, а он, Ричард, — нет. Что их связь, такая хрупкая и странная, не выдержит испытания самой простой человеческой близостью. — Что если я просто… не смогу хотеть мужчину? По-настоящему. Не во сне. А здесь, сейчас. И тогда… что тогда останется для нас?       Рокэ слушал, не перебивая. Он видел, как Ричард буквально разрывается изнутри. Не из-за него, а из-за собственных, выстроенных годами контроля, ожиданий от самого себя. — Тогда останется всё то же, что и есть, — тихо, но твёрдо сказал Рокэ. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Ты. Я. Эта комната. Возможность просто быть рядом. Я не требую от тебя стояка, Ричард. Я прошу тебя… позволить мне быть рядом. Позволить мне касаться тебя. А дальше… тело само решит, чего оно хочет. Или не захочет. И это будет просто факт. Не провал. Не поражение. Просто… наш факт. — Но ты ждал! — вырвалось у Ричарда, и в его голосе прозвучала почти что боль за Рокэ. — Ты ждал этого шесть лет. И я… я не могу дать тебе даже этого. — Ты даёшь мне гораздо больше, — возразил Рокэ. Он был уже совсем близко. — Ты дал мне дом, когда у меня не было ничего. Ты научил меня всему, что я знаю. Ты послал обоз, который спас моих людей. Ты защищал мою честь перед всем советом. Ты оплакивал меня, думая, что я мёртв. И ты… ты держишь меня сейчас за руки, когда я говорю это. — Он действительно взял Ричарда за руки. Они были холодными. — Разве этого мало? Разве любовь измеряется только тем, что происходит под одеялом?       Ричард смотрел на их соединённые руки, словно впервые видя эту простую связь. — Нет, — прошептал он. — Но она… тоже часть этого. И её отсутствие… будет как дыра. Дыра в том, что ты заслуживаешь. — Тогда давай не будем заглядывать в будущее в поисках дыр, — сказал Рокэ, и в его голосе зазвучала та самая, мягкая, но несгибаемая уверенность, которая вела его через осаду. — Давай просто… будем здесь. Сейчас. Я хочу тебя. Не как абстракцию. А вот этого человека. Который боится, устал, но который всё равно здесь, со мной. Позволь мне просто… показать тебе, как я тебя хочу. А ты… просто чувствуй. Не думая, что должно быть. Просто чувствуй.       Он притянул руки Ричарда к своим губам и поцеловал его костяшки — сначала одну, потом другую. Жест был бесконечно нежным и в то же время полным почтительного желания. Ричард вздрогнул, но не отдернул руки. Его взгляд затуманился. — Я… не знаю, с чего начать, — признался он, и это была капитуляция. Не перед Рокэ, а перед собственной растерянностью. — Начни с этого, — прошептал Рокэ, отпуская одну руку, чтобы коснуться пальцами его щеки. — Просто разреши мне прикасаться. И скажи «стоп», если захочешь остановиться. Обещай. — Обещаю, — выдохнул Ричард, закрывая глаза. Это было не страстное согласие. Это было доверие. Доверие тому, что Рокэ не причинит вреда, не будет требовать невозможного, не станет смеяться над его страхом. Доверие, выстраданное войной, смертью и долгим возвращением друг к другу.       И Рокэ начал. Медленно, как исследователь неизведанной земли. Он целовал его веки, виски, уголки губ, не пытаясь углубить поцелуй. Его пальцы гладили шею, плечи, сквозь тонкую ткань рубашки чувствуя напряжённые мышцы. Он не торопился спускаться ниже. Он как будто заново выстраивал карту доверия, метр за метром, дюйм за дюймом. Его прикосновения говорили: «Ты в безопасности. Здесь, со мной. Ты можешь расслабиться. Или не можешь. И это тоже нормально».       Ричард стоял, почти не двигаясь, прислушиваясь к собственным ощущениям. Страх не уходил, но отступал, уступая место чему-то другому — острому, щемящему вниманию к каждому касанию. К теплу губ Рокэ на своей коже. К лёгкой дрожи в его собственных коленях. К странному, давно забытому чувству — что его тело не просто инструмент или оболочка, а нечто, что могут ласкать без цели, просто потому что оно нравится.       И по мере того как минуты растягивались в тихом, сосредоточенном ритуале, Ричард начал понимать одну простую вещь. Его страх «не встать» был страхом не физиологическим, а экзистенциальным. Страхом оказаться недостаточным для того безумного, всепоглощающего чувства, которое Рокэ к нему испытывал. Но сейчас, под этими бесконечно терпеливыми прикосновениями, это чувство переставало казаться безумием. Оно становилось просто фактом. Мощным, тихим, как течение глубокой реки. И ему, Ричарду, не нужно было соответствовать его силе. Ему нужно было просто позволить себя нести.       Он открыл глаза. Рокэ стоял перед ним, его собственное дыхание было чуть учащённым, а в глазах горел тот самый, знакомый ещё с юности, огонь обожания. Но теперь в нём не было болезненной одержимости. Была та самая, сильная, спокойная любовь, о которой Ричард только сейчас начинал догадываться. — Ну что, — тихо сказал Рокэ, его губы дрогнули в улыбке. — Продолжаем исследование? Шаг за шагом?       Ричард посмотрел на него, на этого мужчину, прошедшего через огонь и воду, чтобы снова стоять здесь, перед ним, с таким безграничным терпением и такой ненасытной нежностью. И в его груди что-то дрогнуло и ослабло. Не страх. А та самая, многолетняя, ледяная скорлупа, в которой он прятался от собственной уязвимости.       Он не ответил словами. Он просто кивнул. И затем, медленно, почти нерешительно, сам поднял руку и коснулся ладонью щеки Рокэ, повторяя его жест. Это был его шаг. Маленький, робкий, но его. Навстречу. Навстречу этому свету, этому теплу, этому сложному, страшному и такому желанному будущему, которое начиналось прямо здесь, в этой комнате, в тишине, нарушаемой лишь треском свечей и их сбившимся дыханием.       Рокэ действовал с методичностью стратега, помнящего выигрышный план. Он вёл Ричарда к кровати не торопясь, продолжая тот же ритм: долгие, обволакивающие поцелуи в шею и плечи, пальцы, растягивающие напряжённые мышцы спины через ткань рубашки, потом и под ней. Никаких слов. Только звуки — его собственное тяжёлое дыхание, сдержанные вздохи, и то самое, почти кошачье мурлыканье, которое он тогда, в прошлый раз, издавал, погружённый в процесс.       Ричард постепенно сдавался. Его тело, привыкшее к постоянному контролю, поддавалось этому ритмичному, почти медитативному натиску. Мозг, забитый страхами и расчётами, начал отключаться, уступая место простым телесным ощущениям: тепло, давление умелых пальцев, влажность губ на коже. Он лёг на спину, глаза закрыты, дыхание стало глубже и ровнее. Он не спал, но погрузился в состояние глубокой релаксации, граничащей с трансом. Это было то самое состояние, в котором его подсознание брало верх над запретами.       Рокэ, чувствуя это, действовал дальше. Он освободил Ричарда от остатков одежды, его прикосновения были увереннее, но не резче. Он нашёл флакон с маслом, согрел его в ладонях. Его пальцы, смазанные и тёплые, начали готовить Ричарда медленно, почти церемонно, следя за малейшей реакцией. Когда он почувствовал, что тело под ним полностью приняло его, он вошёл. Медленно, без рывков, давая Ричарду время на подсознательном уровне принять это вторжение.       И начал двигаться. Длинные, размеренные, глубокие толчки, идеально рассчитанные, чтобы с каждым движением задевать ту самую точку внутри. Он держал ритм, подстраиваясь под дыхание Ричарда, которое постепенно начало синхронизироваться с его движениями. Из полуоткрытых губ Ричарда вырвался первый, тихий, сонный стон — звук чистой чувственности, лишённой мысли.       Рокэ едва не сорвался. Его собственное тело, молодое, голодное, годами лишённое этой близости, требовало разрядки сейчас же. Но он сжал зубы, вцепился в простыни и продолжил. Он наклонился, прижимаясь грудью к спине Ричарда, и изменил угол так, чтобы с каждым толчком задевать простату ещё вернее. Стоны участились, стали глубже. Ричард дышал в такт ему, его бедра начали едва заметно встречное движение.       Сейчас, — подумал Рокэ, чувствуя, что контроль на грани. Одной рукой он продолжал движение внутри, другой нашёл масло, обильно смазал свою ладонь и осторожно обхватил Ричарда спереди. Он почувствовал под пальцами твёрдую, горячую полноту. Оно стояло. Твёрдо, уверенно, как тогда во сне.       Рокэ начал двигать рукой в такт своим толчкам. Движения были не быстрыми, а глубокими и настойчивыми, как и всё, что он делал в эту ночь. С каждым таким двойным воздействием Ричард стонал всё громче, его дыхание сбивалось, тело начало мелко дрожать.       И тогда Рокэ начал будить его. Он прижался губами к его уху, начал кусать мочку, сначала нежно, потом чуть сильнее, провёл языком по шее, оставляя влажные, прохладные следы, впился зубами в чувствительную кожу у основания шеи — не больно, но достаточно, чтобы вызвать дискомфорт, чтобы выдернуть из полусна.       Ричард вздрогнул. Его веки затрепетали. Сознание, вытесненное на периферию, стало стремительно возвращаться, накладываясь на мощную волну нарастающего в теле удовольствия. Он открыл глаза. В первые секунды в них был только туман и непонимание. Потом он ощутил — тепло, разливающееся по его низу живота, спазмы наслаждения, вырывающиеся из его горла хриплым стоном, и… и твёрдую, пульсирующую полноту в своей руке, которую водила рука Рокэ. Он кончал. И у него стояло. Явно, недвусмысленно.       Взгляд его упал вниз. Он видел свою руку, обхватывающую его собственное, возбуждённое естество, видел, как его семя размазывается по животу в такт последним толчкам Рокэ внутри него. И в этот же момент он почувствовал горячий всплеск глубоко внутри — это Рокэ, наконец позволив себе отпустить, кончал, издавая сдавленный, победный рык у него в ухе.       Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, прерывистым дыханием.       Ричард лежал, не двигаясь, глаза широко открыты, смотря в потолок. Его мозг, обычно такой быстрый и аналитический, отказывался обрабатывать информацию. Ощущения были слишком яркими, слишком противоречивыми. Удовольствие, смешанное с шоком. Физическая разрядка, наложенная на крушение целой системы страхов. Он чувствовал липкость на животе, ощущал, как Рокэ, всё ещё внутри него, тяжело дышит, прижавшись лбом к его плечу.       И постепенно, сквозь шок, начало пробиваться осознание. Не просто «о, у меня получилось». А нечто большее.       Он поднял свободную руку (та, что была в его собственной, лежала неподвижно, как парализованная) и медленно, почти неверяще, провёл пальцами по своему животу. По тёплому, липкому доказательству. Потом его взгляд снова упал вниз, на то, что всё ещё было твёрдым и чувствительным под его прикосновением. — Видишь? — прошептал Рокэ прямо ему в ухо, его голос был хриплым от напряжения и счастья. — Видишь? Оно работает. Прекрасно работает.       Ричард не ответил. Он просто смотрел. И в его глазах, сначала пустых от шока, начало появляться что-то новое. Не стыд. Не торжество. Изумление. Чистое, детское изумление перед фактом, который нельзя оспорить. Все его страхи, вся эта сложная конструкция из «я не могу», «я не такой», «это ненормально» — она рухнула в одно мгновение под тяжестью простого, физиологического доказательства. Его тело хотело. Оно отозвалось. Без сна, без алкоголя, полностью осознанно. Более того — оно получило удовольствие. Огромное, всепоглощающее удовольствие.       Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на Рокэ. Тот уже отстранился, лёг рядом, его лицо было влажным от пота, но сияло такой безудержной, почти болезненной радостью и облегчением, что Ричарду стало не по себе. И… странно тепло. — Я… — начал Ричард, и его голос звучал чужим, сорванным. — Я… кончил. — Да, — кивнул Рокэ, его губы растянулись в широкой, счастливой улыбке. — И у тебя стояло. С самого начала. Я чувствовал. — Но… как? — Ричард не спрашивал о физиологии. Он спрашивал о всем. Как это возможно, после всего? — Потому что ты хотел, — просто сказал Рокэ. — Не головой. Телом. Сердцем. И ты позволил себе это. Наконец.       Ричард снова посмотрел на потолок. Внутри него бушевал хаос. Стыд? Нет, его не было. Было смятение. Ошеломление. И… странное, тихое, почти пугающее принятие. Принятие того, что эта часть его, которую он так долго отрицал, запирал, боялся, — она существует. И она… не уродливая. Не постыдная. Она просто… есть. И она откликается на этого конкретного человека. На Рокэ.       Он снова посмотрел на липкую руку, на своё тело, на улыбающегося Рокэ. И вдруг, неожиданно для самого себя, тихо рассмеялся. Это был короткий, сдавленный, почти истерический звук, но в нём не было ни злобы, ни отчаяния. Было нечто вроде горького, потрясённого облегчения. — Леворукий, — выдохнул он. — Ты… ты сделал это. Снова. — Мы сделали это, — поправил его Рокэ, придвигаясь ближе и осторожно обнимая его за талию, не боясь теперь испачкаться. — Вместе.       Ричард позволил этому объятию случиться. Он лежал, чувствуя тепло другого тела, запах их смешавшихся выделений, пота, и понимал, что мир не перевернулся. Не наступил апокалипсис. Просто рухнула одна, очень важная и очень тяжёлая стена внутри него самого. И теперь он стоял среди обломков, растерянный, уставший, но… свободный. Свободный от этого конкретного страха.       Он повернулся на бок, чтобы лицом к лицу с Рокэ. — Я… запомню это, — тихо пообещал он, и в его глазах была та самая, хрупкая решимость. — Я помогу, — прошептал в ответ Рокэ, целуя его в уголок рта. — Каждый день. Пока это не станет для тебя такой же правдой, как для меня.       И в этот раз Ричард не усомнился. Он кивнул, прижался лбом к его плечу и закрыл глаза, позволяя новой, странной и безоговорочной реальности обволакивать его. Реальности, в которой его тело могло хотеть и получать удовольствие от мужчины. От этого мужчины. И это было не ошибкой, не грехом, не слабостью. Это было просто… их правдой. Доказательство было размазано у него по животу и пульсировало глубоко внутри. Его нельзя было игнорировать. И, как ни странно, Ричард больше и не хотел.