Җаны-тәне белән

Если легко провести подушечками пальцев по коже, максимально сосредоточившись, можно ощутить, как по папиллярным узорам растекается слабый отголосок ветра Тёмной Стороны — и как через секунду всё тело матрасным швом прошивает возбуждение. Макс безошибочно ловит конец невидимой нити — тонкими пальцами проводит вдоль рёбер, почему-то только слева, стягивая всё нутро так мучительно и так сладко, что безупречный ритм дыхания всё же сбивается — на сотую долю секунды. Тело, созданное из фрагментов Изнанки, хочется изучать вечно. Отличия от обычного в нём незаметны ни на первый, ни на второй взгляд — пребывание в плотном материальном мире накладывает свой отпечаток, но если подключить осязание... Изменчивость, размытость черт лица у сильных магов — внешняя иллюзия, она зиждится на свойстве Истинной магии стирать различия, делать свои инструменты неприметными, незапоминающимися — но это лишь искажение восприятия, которое другие сильные маги могут преодолеть. С Максом иначе — у него действительно текучее лицо, и это легко проверить — если осторожно законспектировать губами его черты, а через пару минут провести контрольный эксперимент, можно обнаружить, что скулы стали чуть острее, а нос обзавёлся легчайшей горбинкой. Но и это проживёт не дольше минуты. Максу гораздо легче сбить дыхание — достаточно переместить область исследования ниже. Спустить губы через острую челюсть к шее, провести языком по трепещущей коже, и через мгновение огрести все последствия Максового катастрофического мышления разом — почувствовать руку и на члене, и на пояснице; после чего рвано вдыхать в попытках преодолеть желание согнуться пополам от внезапности ощущений. — Не торопись, — получается хрипло выдохнуть куда-то в загорелую шею спустя несколько секунд. Макс разочарованно фыркает, но руки всё же убирает. Раскидывает широко, расслабленно — но уже через несколько мгновений цепляется в простыни до побелевших костяшек. Его отзывчивость придаёт вдохновения — можно продолжить скользить языком по ключице, по другой, спуститься к солнечному сплетению, замереть, втрагиваясь губами в сердцебиения — одно, истерическое и пьянящее, и второе — тень, отголосок того, чего уже давно нет в груди, спокойное и гулкое. Долго бездействовать у Макса не получается, но он принимает заданный темп — больше не пытается опуститься за невидимую границу, а бережно берёт лицо в свои руки, отрывая от груди, нежно тянет вверх и целует так яростно, что в голове остаётся только одно слово — дорвался. Причём кто из них, непонятно. Скорее всего, оба. У Макса сухие губы, длинный язык и высокое нёбо; отколотый левый боковой резец и острый, как клык, правый. Хочется изучить всё основательно — медленно провести по верхнему ряду, сначала по самой кромке, потом по задней стороне, спуститься на нижний... Макс не даёт. Он мешается, вносит хаос, прикусывает своим резцом-клыком тонкие губы, и приходится напоминать ему безмолвно: «Не до крови». Выдох-стон прямо в губы звучит обиженно, и это было бы даже забавно, не будь таким распаляющим. В момент даже хочется плюнуть на всё и дать впиться не просто в губы, а сразу в шею — пусть прокусит артерию, пусть напьётся, утолит клокочущую жажду. Не жалко. Но привычка к самоконтролю усмиряет этот порыв, напоминая о разговоре, случившемся всего полчаса назад. Тогда, на холодную голову, было принято твёрдое решение — пробовать кровь, уже много лет ядовитую, Макс не будет ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшем обозримом будущем. Макс снова стонет в поцелуй, уже совсем громко, и от этого дрожь прокатывается не только по губам — накрывает волной всё тело, вплоть до самых кончиков пальцев. Хвалёный самоконтроль трещит по швам. Тонкие губы спускаются снова на шею — уже слева — и замирают, подсчитывая пульс. Никакого уговора по поводу Максовой крови не было — более того, есть давнее разрешение; но знать, что силу можно взять в любой момент, возбуждает куда сильнее, чем непосредственный процесс. Макс тоже замирает — ждёт чего-то, настороженно и с любопытством одновременно, но через пару мгновений лишь слышит в своей голове: «Не сегодня». И в выдохе облегчение мешается пополам с разочарованием. Впрочем, скоро и то, и другое вытесняет острое удовольствие, выбивающее очередной тихий стон — всего-то лишь стоит отстраниться, взять в руки левую ладонь и поднести к губам, медленно вбирая два пальца сразу. Под языком кожа шершавая, но тонкая, а сами пальцы такие длинные, что чтобы взять их целиком, требуется немалая сноровка. Но долгие годы опыта не проходят даром, и вскоре губы ложатся на чётко очерченные суставы, совпадая, как детали с нулевым допуском. Макс прикрывает глаза — ресницы подрагивают вместе с пальцами, медленно выскальзывающими из горячего-влажного-жадного. Натянуть ещё одну нить — пройтись короткими дразнящими поцелуями по всей руке, спуститься по рёбрам, мимолётно задеть головку — снова вернуться выше, наслаждаясь отголоском хриплого вскрика. Затянуть туже — вслепую скользнуть рукой, провести пару раз по всей длине, продолжая исследовать соски языком, — чувствовать, как каждый приглушённый тонкой ладонью стон отзывается собственным дурманящим разум возбуждением. Ещё туже — спустить пальцы ниже, слегка надавить на шов, скользнуть вслед за свежим заклинанием внутрь, — выбить точным движением первый за вечер всхлип. Долгий вдох на шестнадцать вмещает в себя от пяти до восьми поскуливаний. Долгий выдох — от двух до четырёх закусываний губы. Когда все нити затянуты так крепко, что уже начинают болезненно впиваться во внутренности, Макс притягивает к себе требовательно, дёргано, почти рывком — целует так нежно, почти целомудренно, разводит колени ещё шире, пытается пяткой подтолкнуть к себе, промахивается и одновременно громко щёлкает коленом — смеётся открыто, взахлёб, и так же открыто стонет, когда наконец чувствует полновесное, распирающее давление. Толкнуться первый раз — жестковато, с оттяжкой, царапнуть острыми ногтями плечо, оставляя горящие полосы — провести подушечками пальцев, остужая и лаская; второй раз — чуть медленнее, чуть выше, чуть ближе рукой к груди... Макс подвывает от каждого точного движения, хватается руками хаотично — то за простынь, то за плечи, то за спину; дышит загнанно, чувствуя приближающиеся к паху пальцы — возмущённо фыркает, когда снова возвращаются к рёбрам. «Садист», — срывающийся зов обрамляет мысли, согревает не жаром — ласковым теплом. Весь жар копится в противоположной от головы стороне, сплавляет внутренности, заставляет сгибаться всё ближе и ближе — кожа к коже, губы к губам; и когда рассыпывшиеся из косы пряди мажут по носу в такт трению живота о член, жар переливается через край, сжигает все натянутые нити, разливается внутри и снаружи липким облегчением. Выскользнуть, из последних сил перекатиться на спину, уронить руку поперёк груди — неудобно, но уже не пошевелиться — чувствовать медленно успокаивающееся сердце самым глупым местом, каким только можно —локтём. Макс притирается ближе, переворачивается на бок, подныривает под безропотно поддающуюся руку, кладёт голову на грудь и улыбается каким-то своим мыслям. Если легко провести подушечками пальцев по коже, максимально сосредоточившись...

...можно уснуть убаюканным слабым отголоском ветра Тёмной Стороны.