Все дороги ведут назад

Туман застилал все видимое и невидимое, забирался в легкие, под кожу, в вены, заставлял задыхаться, бежать куда-то, неважно куда, лишь бы подальше. Ветки деревьев чужеродными пятнами проглядывались сквозь белую пелену, морозный воздух оставлял мурашки. Не было смысла глядеть в этот бесконечный туман — увидеть там что-то кроме самого себя было страшно. Тяжелый вечер навалился разом, беспощадно подминая под себя любые планы на остаток дня. Душно, давит, но так было всегда. Барклай вытер руки почерневшим от времени полотенцем, бросил его обратно на стол и по скрипевшим до ужаса доскам подошел к окну. Надо было давно поменять их, да только времени с годами не прибавлялось. Оплывшие за день свечи делали помещение меньше, теснее, а там, за тонким стеклом, — беспроглядный густой туман. Кажется, только выйди — задушит. Михаил дернул плечами. Вот склизкая пелена уже добралась до его небольшого трактира и втекает внутрь, к счастью, лишь в мираже. Как бы ни был противен этот дом, но все же здесь лучше, чем в тумане. Барклай загасил кончиками пальцев свечу, стоявшую на окне, затем, чуть помедлив, подошел к двери. Ему вдруг показалось, что он делает все неправильно: свечу надо зажечь назад, а дверь не запирать на ночь, и это важно... Смутная тревога угасла в груди так же быстро, как и зародилась. Михаил уверенно повернул ключ в скважине со знакомым скрежетом. По ночам никто не ходит по улицам, по крайней мере, никто живой. Послышался топот детских ног, и через мгновение Барклай пошатнулся от нападения сзади. Его ноги взяли в осаду мальчишеские руки, крепко сжали в кольцо. Маленький негодник рассмеялся, довольный своей победой. — Я выиграл! Сдаешься? Михаил подавил улыбку и, не имея возможности развернуться, оперся на дверь, чтобы не упасть. Магнус слишком беззаботный, как всякий ребенок. Он не дотягивается до окна, не видит тумана. — Сдаюсь. Крепость пала. Сын выпустил отца из объятий, подпрыгивая от еле сдерживаемого довольства. Он отошел на пару шагов, старательно обходя скрипучие половицы, которые знал наизусть. Михаил с родительским умилением, замаскированным под вежливый кашель, потрепал его по непослушным русым волосам. Они были совсем как его собственные в молодости, до того, как поседели и выпали. От нервов, наверное. — Ты закрылся? — Магнус вытянул шею, глядя на повернутый ключ в двери. — Значит, ты будешь делать коня! — Верно. Барклай обогнул сына и направился к прилавку. Небольшая статуя, еще недоделанная, стояла под ним и ждала часа закрытия. Магнус посеменил за отцом вслед. — Михаил... Скрип лестницы, совсем отличный от половиц, заставил Барклая остановиться. Он на секунду прикрыл глаза, позволяя себе подготовиться к небольшому диалогу. В голове, где до того так спокойно плыли мысли, началась небольшая рябь. — Да? — Вы еще не идете спать? — голос жены звучал заботливо, почти влюбленно. — Нет! — пролепетал Магнус. — Папа обещал показать мне коня! Михаил не стал уточнять, что, вообще-то, ничего не обещал. Он открыл глаза, посмотрел на жену: та стояла на нижней ступени, оперевшись на перила и сощурившись всем своим добрым естеством. Барклай выдавил для нее слабую улыбку. — Коня? — Елена склонила голову набок, белоснежная кожа шеи выступила на свет, озарилась желтизной. — Так и быть, но не засиживайтесь долго. Когда ее легкие шаги растворились на втором этаже, Михаил наконец выдохнул с облегчением. Магнус вертелся возле него, порываясь заглянуть за прилавок, однако не смел под взглядом отца. Этот вечер, такой же, как и многие до него, обещал быть размеренным и спокойным. Барклай присел на свое умоленное годами место, а Магнус тут же приземлился рядом, на небольшой стульчик, сделанный специально для него. Он завороженно смотрел, как Михаил ставит на стол фигурку деревянной лошади, слегка огрубую, но дразнящую своей величавостью. Разложив инструменты, Барклай бросил чуть насмешливый взгляд на сидевшего с открытым ртом сына и принялся за работу. Стамеска входила в дерево, как в масло, плавно рассоединяя волокна. Придать форму, округлить, убрать деревянную шершавость — главные задачи, на которых сосредоточился Михаил. Это занятие расслабляло. Казалось, он властен над этим бруском, лишь его руки придают тому форму, цельность и осмысленность. Грубое дерево, превращенное во что-то живое, тонкое в своем мастерстве, далекое от идеала. Пара движений — и это уже не лошадь, а все, что только может прийти в голову немолодому хозяину Богом забытого трактира. И Барклай отдавался работе, жил ей, с аккуратностью вырезал детали, забывая про свою нескончаемую усталость. Время текло, словно кисель, быстро и вязко. Час-другой — округлые бока лошади совсем готовы, затем морда, хвост... Резкий тяжелый стук в дверь заставил Михаила вздрогнуть. Магнус тоже насторожился, схватил отца за рукав рубахи и по-детски серьезно сжал губы, смотря на дверь. Еще никто и никогда не приходил так поздно ночью в туман. — Иди к маме, — прошептал Барклай, на пару мгновений сжимая ладонь сына для утешения. Дверь сотряслась снова. Магнус еле заметно дернулся, но тут же взял себя в руки, кивнул и бегом поднялся по лестнице. Настойчивый гость, видимо, не собирался уходить. Михаил неспеша вытерся от деревянной стружки, все же понадеявшись на благоразумие этого человека. Он должен был ошибиться. Но стук повторился опять, сильнее, чем прежде, и Барклай настороженно подошел к двери прислушиваясь. За ней завывал ветер, поскрипывали деревья то ли от прохлады, то ли от старости. Человек за дверью перестал стучать, словно почувствовал, что кто-то стоит совсем рядом, колеблется. Михаил ничуть не дрожащими руками резко повернул ключ и распахнул дверь. По полу заструился туман, вбираясь в хижину, до того неприступную в ночи, но пришедшему, кажется, было все равно. — Не слишком-то вы жалуете ночных гостей, — простодушно заметил он. — Можно войти? Барклай потеснился в бок, пропуская человека. Гость, в темном плаще с капюшоном, будто специально не давал рассмотреть свое лицо. Он повертел головой, оглядывая трактир. Свечи задребезжали на сквозняке, старые доски принимали в себя туман, как плохая губка, и он стелился по полу, не раня, но играючи. Михаил поспешил захлопнуть дверь, снова поворачивая ключ в скважине. Спина у его гостя была широкая, рост не выше, чем у Барклая, однако сильные ноги, проглядывающиеся под очертаниями плаща, вовсе не были обычными. Ничего в нем не было от привычной Михаилу безнадежности, от голода и принятия, которыми пропитался этот маленький город. Человек тяжело вздохнул и, чуть помедлив, все же снял капюшон. Барклай разом забыл, как дышать. Все: темные курчавые волосы, смугловатая кожа, красивый выразительный нос, карие глаза, блестящие непонятными чувствами, поджатые от невидимого напряжения губы — было так привычно, словно он знал этого человека всегда. В груди разом стало тяжело и жарко, руки еле заметно задрожали, с непослушного языка рвались какие-то слова, неизвестные доселе, неясные... — Мы не встречались раньше? — спокойным голосом спросил Михаил. Он глубоко вдохнул. Мираж, не более того. Под ребрами ныло и мчалось куда-то сердце, но Барклай решил не обращать на это внимания. От былой настороженности не осталось и следа: Михаил безусловно верил этому опасному незнакомцу из тумана, верил вовсе не слепо, а вдумчиво, всем своим существом. — Выпьете что-нибудь? — Барклай сдержал чувства, как привык, и указал рукой на место подле прилавка. Пару мгновений гость лишь разглядывал его лицо, нечитаемо, а после все же послушно сел. — Налейте мне чаю, — он скупо улыбнулся. — Ужасный холод на улице. И туман. Михаил кивнул. Набрасываться с расспросами было бы слишком невежливо. Руки принялись за давно знакомое дело, пока Барклай душил в себе странный трепет, вызванный незнакомцем. Засушенные листья чая величественно плавали в кипятке по кругу, успокаивая душу. Вдохнув теплый запах, Михаил потянулся к сахарнице. Он чувствовал пронзительный взгляд гостя на своей спине, понимал, что тот следит за каждым его движением не с подозрительностью, а с какой-то странной надеждой, которую Барклай не мог понять. В чашке оказалось три ложки сахара — Михаил отчего-то знал это также хорошо, как знал свое собственное имя. Он даже не подумал спросить у пришедшего, лишь делал то, что казалось единственно верным. Чужой взгляд обжигал спину уже мягче, привычнее, и Барклай позволил себе пару секунд задержки, постыдно наслаждаясь им. — Может, — произнес вдруг гость, но ничего не добавил более. Михаил отмер, повернулся, передавая ему чай, и вопросительно хмыкнул. Он остался стоять, наблюдая за тем, как незнакомец сверлит взглядом содержимое чашки. — Может, мы встречались раньше, — гость перевел пытливый взгляд на Барклая. — Вы не помните? Михаил не стал признаваться. Ни в том, что все происходящее казалось ему таким правильным, будто он и не жил до этого, ни в том, что человек этот был знакомым, почти родным, хотя даже не назвался по имени. Он только незаметно провел рукой по дереву столешницы, стараясь сильно не думать об этом. — Нет. Его собеседник понятливо кивнул и наконец отпил из своей чашки. Зрачки его вдруг странно расширились, а губы изогнулись в издевательской ухмылке. Он смотрел на чай так, будто там был настоящий яд, но, почувствовав на себе внимательный взгляд Барклая, тут же вернул себе прежнее спокойное выражение лица. — Давно вы здесь? — спросил он, намекая, очевидно, на захудалый трактир. — Досталось от отца. — А до этого? — незнакомец с интересом скользил глазами по его лицу. Михаил, непривыкший выдавать свою подноготную, слегка поджал губы. — Я был единственным сыном в семье. По настоянию матери в семь лет пошел учиться на столяра у дяди, но в это время умер отец. Он оставил после себя только этот трактир. Мать работала в нем до самой смерти, после он перешел ко мне. — Сколько вам тогда было? — Двадцать пять. — И вы никогда не выезжали из этого города? — Никогда. Гость чуть прищурился, подавляя скрытую жалость. Он снова отпил из чашки, задумчиво склонив кудрявую голову. Барклай редко делился прошлым — примечательного в нем не было. Ничего нельзя было угадать по покрытому тенями лицу незнакомца: первая нотка сострадания быстро исчезла, оставляя место равнодушию. Может, он пожалел, что спросил об этом. — А вы? — сорвалось с губ Михаила. — Я? — гость склонил голову набок. Множество вопросов, возникшее за весь разговор, казалось таким... незначительным. Не было разницы, откуда пришел этот человек и зачем. Та случайная связь, которая невидимой нитью связала Барклая с ним, позволила спросить лишь одно: — Как вас зовут? — Петр, — чуть помедлив, ответил больше не незнакомец. — Петр, — эхом повторил Михаил, как-то по-особому ударяя слово. Собеседник его еле заметно вздрогнул, судорожно втянул в себя теплый воздух и отвел взгляд. Его словно сбил с ног полевой ветер, да так резко, что ничего нельзя было сделать. Несколько долгих мгновений Петр сидел молча, сгорбившись и прикрыв глаза. Барклай хотел было окликнуть его — подстегнула слабоватая тревога — однако не было нужды: Петр одним махом допил остатки чая и встал. — Ну что, — весело произнес он, — примете меня на ночь? — Конечно. Михаил отлип от столешницы, двинулся к лестнице, но гость не последовал за ним. Петр внимательно смотрел на статуэтку коня, которую Барклай не успел спрятать, так, будто искал в ней нечто важное. Он скользил взглядом от гривы к хвосту снова и снова, словно не мог запомнить ни одной детали до конца. Михаил тоже глянул на свою работу: ухо чуть кривое, надо бы подправить. Петр рядом усмехнулся, отворачиваясь от коня. — Покрасьте в черный. Барклай кивнул. Этот цвет определенно пойдет коню. Или лошади? Петр ждал у лестницы, и Михаил, случайно столкнувшись с ним плечами, поднырнул под нее, в специальную комнату для приезжих. Когда небольшая свеча озарила помещение, он позволил Петру пройти и осмотреться. Скромная, но неплохая комната со всем необходимым: кровать, шкаф, стол — гость скользнул по всему этому незаинтересованным взглядом, чтобы вернуть его обратно на Барклая. — Недурно. Сколько с меня? — Что? — Михаил почти растерялся. — За ночь, — мягко пояснил Петр, — и за вторжение. — Нисколько. Видимо, прозвучало это весомо, потому гость не стал спорить. Он, в теплом свете казавшийся до странного изящным, улыбнулся одними кончиками губ, подошел чуть ближе. Его и без того темные глаза казались почти черными, манящими где-то там, в далеком подсознании. — Спасибо, — вкрадчиво произнес Петр, пододвигаясь еще ближе. Почему-то он вложил в это слово так много, что Барклай почувствовал мурашки. — Спокойной ночи. Михаил не смел отводить взгляд от чужого лица. Он знал на нем каждый сантиметр, каждый изгиб, морщинку, мягкость. Откуда? Петр на его слова еле слышно хохотнул. — Добрых снов. Барклай медленно кивнул. Он осторожно отошел на пару шагов, зачем-то проверяя, обидится ли его гость, и, не заметив никакого негодования, вышел за дверь. Сердце билось неспокойно, гулко, будто чужое. Михаил смял рубашку на груди выдыхая. Он слишком устал, а завтра... Барклай двинулся к лестнице, но вдруг обернулся. Статуэтка лошади все еще стояла прямо на прилавке, сиротливо сжимаясь посреди огромного пространства. Михаил бережно укрыл ее собственным носовым платком. За окном все также клубился туман, до рассвета было далеко. Барклай наконец поднялся по лестнице. Наверху было тихо: дверь в комнату сына была плотно закрыта. Михаил, слегка улыбнувшись, повернул направо, туда, где горел слабый свет. Елена сидела на постели и читала книгу, смешно морщась от плохого зрения. Услышав шаги, она встрепенулась. — Все хорошо? — Да, — просто ответил Барклай, присаживаясь на свою половину кровати. — У нас гости. — И кто он? — Елена подозрительно вздернула нос. Михаил отвел от нее взгляд на пол, где под слоем дерева остался нежданный родной постоялец. — Я не знаю. Больше жена ничего не спросила. Она никогда не расспрашивала, знала, что бесполезно. С тихим стуком была отложена книга, затушена свеча. Елена улеглась на бок, делая вид, что засыпает. Барклай снял с себя одежду и лег тоже. На потолке извивались деревянные резные змеи, которых собственноручно вырезал его дядя. Долгий день давал о себе знать: потяжелевшие веки так и норовили закрыться, но Михаил держался, окунаясь в раздумья. Одна важная мысль все ускользала от него, как невидимая нитка. Перед глазами стояло лицо Петра, само теплое, словно свечка, близкое, однако дальше него ничего не могло быть. Перебирая отрезки своей скудной жизни, Барклай не нашел в ней такого света, он не встречал Петра, никогда. Знает ли Михаил его? Больше, чем самого себя. Елена рядом перевернулась на спину, приводя Барклая в чувства. Все это было неважно. Хотелось, чтобы поскорее наступило завтра. Хотелось быстрее увидеть Петра вновь — но не разгадать его. Гость сам не давал этого сделать, берег свою тайну, и пускай. Лишь бы не ушел в туман, не потух. Перевернувшись, Михаил, сжав в руке краешек одеяла, мгновенно уснул.