Все дороги ведут назад

Огромное поле простиралось от горизонта до горизонта, вспаханное, черное, застланное туманом. Белая пелена было повсюду: как ни старался, Михаил не мог увидеть ничего, кроме земли под своими ногами. Он шел вперед, его, кажется, звали по имени, но туман, как толстая вата, обложил Барклая со всех сторон, отрезав от мира насовсем. Холодный воздух забирался под одежду, оставлял мурашки на теле, бил прямо в лицо. Идти не хотелось. Голос, зовущий вдали, стихал с каждым мгновением, и Михаил понимал, что остался один. Он замедлил шаг. В тумане выступали неясные фигуры, исчезающие быстрее, чем их мог уловить взгляд. С каждой минутой силы покидали Барклая, будто пелена — полноправная хозяйка поля — присваивала их себе в обмен на убаюкивающее одиночество и холод. Михаил остановился. Пускай туман заберет и его. Окутает, залезет под кожу, обласкает органы, подарит долгожданное спокойствие. Барклай глубоко вдохнул, обхватывая себя руками. Стало гораздо холоднее то ли от того, что он перестал идти, то ли потому, что пелена подобралась еще ближе, чувствуя его слабость. Фигуры, казалось, шептались между собой, смеялись над Михаилом, но не смели приблизиться. Земля под ногами сделалась совершенно каменной. Стоять и ждать смерти — неплохой вариант. Барклай выдохнул облако пара, тут же поглощенное туманом. Воля его угасала вместе с теплом, данным человеку от рождения. Помощи ждать было не от кого. Одна из фигур вдруг дернулась, отделилась от остальных. Она шла ровно и величественно, давала рассмотреть всю свою красоту даже сквозь плотную завесу душного тумана. Михаил хотел было отшатнуться, дать ей пройти мимо, но не смог сдвинуться с места. Внутренняя сила силуэта приковала его к земле, и он только смотрел, как очертания приобретают форму, как приближается к нему неведомая суть... Из тумана выступила белая морда с уздечкой, затем — умные маленькие глаза, уши, длинная шелковистая грива. Лошадь смотрела на человека, возвышалась над Барклаем и хрипло дышала, словно ждала этой встречи слишком долго. Михаил сбросил с себя оцепенение и потянул руку к недавнему врагу. Лошадь позволила тронуть себя, прикрыла глаза, будто наслаждаясь мягким касанием. Белый окрас сливался с туманом, становился его частью, но был теплым наощупь, совсем не подходящим давящему холоду вокруг. Барклай аккуратно погладил вытянутую морду. Приятно было иметь кого-то живого рядом на этом бесконечном и бессмысленном поле. Лошадь боднула его руку, затем приблизилась и ткнулась мордой в его лоб. Михаил зажмурился, чувствуя щекотное дыхание на своей коже, и обнял животное за шею. Больше не было тумана, не было холода. Только мягкое белое тепло, медленно тянущее наружу, к свету, к окончанию... Барклай порывисто втянул в себя воздух просыпаясь. Подушка была мокрой от пота, за окном только начинался рассвет. Рядом тихо сопела Елена, почти обнимая своего мужа. Михаил отодвинулся от нее, стараясь восстановить дыхание. Сон маячил перед глазами, как живая картина, не давал мыслить спокойно, словно туман оттуда поселился у Барклая в голове. Тихонько привстав с постели, Михаил сжал простыню в попытке прийти в себя. Шершавая, такая же белая, точь-в-точь как шерсть лошади ткань холодила руки, возвращала чувства. Барклай разгладил сделанные им же складки и поднялся, чтобы одеться. Пытаться заснуть больше не было смысла, размытая тревога гудела в висках слишком навязчиво. Аккуратно и тихо, Михаил принялся застегивать свою рубашку, вслушиваясь в ровное дыхание жены, нарушающее всеобъемлющую тишину дома. Искать знамения или объяснения в своем сне Барклай не собирался: он лишь хотел успокоиться, забыть про это бесконечное поле, про одиночество, про пустоту. Чуть подрагивающими пальцами Михаил натянул остатки одежды и, стараясь не ступать на скрипучие половицы, покинул спальню. В коридоре висела напряженная тишина, которую Барклай нарушил. Дверь Магнуса все также была плотно закрыта, а лестница окутана неясным полумраком рассвета. Михаил постоял немного под собственные шумные выдохи и двинулся вниз, придерживаясь за резные перила. За окном был все тот же вчерашний туман, непрошедший за ночь, озаренный несмелыми лучами утреннего солнца. Барклай прошелся к прилавку, намереваясь хорошенько убраться, но резко остановился. Накинутый им белый платок спал на пол от порыва ветра, обнажая статую лошади, сделанную им самим, знакомую теперь до покалывания в сердце. Михаил провел по спине коня пальцами, наслаждаясь шероховатостью дерева. До времени открытия захудалого трактира было далеко. Барклай задумчиво поглядел на свою статуэтку. Он знал, что Петр не спит, чувствовал где-то в груди, но не стал нарушать его одиночество, предпочитая отдаться работе. — Покрасьте в черный, — эхом отдалось в голове. И Михаил прислушался: достал пару старых кисточек, обмакнул в недавно купленные краски и сделал первый мазок — абсолютно белый, как туман. Линия за линией, с точностью, вверенной ему годами, Барклай разрисовывал лошадь, перестав следить за всем вокруг. Время текло, словно песок сквозь пальцы, и чем сильнее разгорался сумрачный день, тем белее казалась лошадь на фоне темного дуба стола. Совсем скоро по стеклам окон забарабанил неприветливый дождь, утопающий в тумане, но Михаил лишь на мгновение поднял голову, убеждаясь, что он все еще один. Тени на мощных ногах, волоски гривы, чернеющие умные глаза — каждый мазок дарил новую грань, оживлял бездушное дерево, удалял страх. Нанося слои краски, Барклай слушал приглушенный стук дождя, шаги проснувшейся жены сверху, далекий скрип крыши под каплями и ветром. Совсем немного, последний штрих — Михаил провел кистью по носу лошади, оставляя его белеть, и откинулся на спинку стула, громко выдыхая. Прошло, по-видимому, немало времени, дом окончательно проснулся: Магнус уже семенил за матерью своими маленькими шажками, пока та искала ему хоть одну негрязную рубашку. Барклай размял затекшую от долгого сидения шею. Интересно, что снилось Петру? Спал ли он вообще? Михаил поднялся с насиженного места и, пока краска не успела засохнуть, принялся оттирать небрежные капли со стола. Закончив, он переставил статуэтку подальше, на самый конец прилавка. Где-то рядом послышался стон открытой двери. Барклай собрал использованные кисти, бросил их в чашку с водой, затем смочил собственные руки, попытался смыть с них краску. Та не поддавалась, белыми пятнами оседая на тонкой коже. Михаил, нахмурившись, в последний раз провел по своим испачканным пальцам другой рукой, смиряясь с поражением. Раньше ему всегда удавалось отмыть эту краску, теперь же она въелась и прикипела, как прибывший на выходные дальний родственник. — Доброе утро. Барклай незаметно вздрогнул, повернул голову. Петр стоял возле лестницы со странным выражением лица, сжав кулаки до побеления костяшек, будто сдерживая себя от чего-то. Он выглядел посвежевшим и отдохнувшим, снова одетый в свой почти ненавистный Михаилу плащ. — Доброе, — неловко отозвался Барклай, пряча руки за спиной. И как долго Петр наблюдал за этим его занятием? — Будете что-нибудь завтракать? — Не откажусь. Постоялец тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и вернул себе добродушно-насмешливый вид. Он прошел чуть дальше, покидая спасительную тень лестницы, но вдруг остановился. Михаил, до того занимавшийся просмотром оставшихся продуктов, поднял голову. Петр расширенными зрачками глядел на свежевыкрашенную лошадь, чуть приоткрыв рот, будто собрался что-то сказать, однако не смог. Он в замешательстве сделал пару шагов к статуэтке, перевел свой пораженный взгляд на Барклая. Михаил переступил с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно, словно он сделал что-то неправильное, то, чего не должно было быть. Повисшее молчание действовало, как холодный ушат воды: по телу пошли мурашки, и Барклай сжал голову в плечи. Взгляд, отпечатанный на нем, совсем скоро перестал быть таким изумленным. Петр смотрел теперь уверенно, почти гордо, даже чуть улыбнулся своими тонкими губами. Он присел на вчерашнее место, не переставая ласково глядеть на сбитого с толку Михаила. — Некрасиво? — рискнул спросить Барклай, прекрасно зная, сколько для него весит мнение этого человека. — Прекрасно, — растягивая гласные, ответил Петр. — Просто прекрасно. Михаил стушевался и отвернулся, не планируя напрашиваться на похвалу. Сверху наконец все утихло: Елена начала священный ритуал каждодневного чтения сказок, так любимый Магнусом. — Вы сами-то завтракали? — Что? — Барклай обернулся. Петр недовольно покачал головой. Он выглядел преувеличенно грозным, как мать, узнавшая, что натворило ее чадо. Михаил нахмурил брови, не совсем понимая, к чему ведет его гость, но тут Петр встал, обогнул прилавок и, чуть задев Барклая плечом, встал рядом. — Я помогу. — Вы... — настойчиво начал Михаил и сразу оказался перебит. — Не обсуждается. Он чуть прищурился, всем своим видом намекая, что спорить бесполезно. Барклай, тяжело вздохнув и смирившись со своей судьбой, быстро разделил обязанности, оставив самое сложное себе. Такая неожиданная забота отдалась где-то в солнечном сплетении, надавила с силой и отпустила, оставляя непривычную легкость. Пока Михаил занимался готовкой, пока раскладывал еду по тарелкам бок о бок с Петром, он чувствовал себя до стыдного хорошо. Такого не было, пожалуй, никогда, и никогда не будет, если этот человек покинет его, если... Барклай сжал губы, выгоняя непрошеные мысли. Под звуки барабанящего дождя завтракать было приятно. Открывать трактир сегодня не имело смысла: в ливень посетителей не будет — поэтому Михаил наслаждался неспешностью, почти позабытой с годами. Тишина не давила, как раньше, а ненастойчиво обнимала, почти убаюкивала в тепле и уюте. Петр, закончив свою порцию, наблюдал за Барклаем исподлобья, словно желая удостовериться, что Михаил в порядке. Несмотря на плотную завесу тумана, за окном было светло. — Все-таки я должен отплатить вам за гостеприимство, — прервал Петр молчание, вставая. Барклай в легком недоумении встал тоже. — Я не приму... — Денег, — закончил за него Петр, — но, может, примете кое-что подороже для меня. Он запустил правую руку под плащ. Раздался металлический лязг, и Михаил с удивлением посмотрел на шпагу перед собой, которую не заметил на госте вчера. Петр держал ее двумя руками, как настоящую реликвию. Красивая, с витиеватыми узорами на рукояти, отливающая чистым холодным блеском, она странно притягивала Барклая, но что-то внутри, непонятное до конца, отвергало подарок, будто нехотя, нежеланно. — Возьмите, — проговорил Петр с улыбкой. — Вы управитесь с ней лучше меня. — Я никогда не брал в руки оружия, — возразил Михаил, все же не сумев сдержаться. Он завороженно провел кончиками пальцев по острому лезвию. — И разве могу я принять то, что так дорого вам? — Оно не мое. Петр склонил голову набок, вглядываясь в чужое лицо слишком пристально, без всякого намека на бывшую улыбку. Барклай одернул руку, будто обжегся об леденящий металл. Его сердце билось неправильно сильно, горло сжалось, все тело напряглось в неизъяснимом страхе. Он не хотел знать ничего более об этой шпаге. — Я не могу ее принять. Петр несколько долгих мгновений скользил вдумчивым, вопрошающим взглядом по его побелевшему лицу, затем медленно кивнул и одним уверенным движением загнал шпагу в ножны. Михаил прикусил губу изнутри, наблюдая за его непроницаемостью. Не обидел ли он Петра своим резким отказом? — Вы военный? — спросил Барклай совсем тихо. — Нет, — его гость покачал головой. — Не больше, чем вы — столяр. Тишина повисла, как большое покрывало, удушливая и непривычная, чересчур густая. Петр смотрел на потертые временем доски пола, думал о чем-то, Михаилу неизвестном, и нервно теребил правый рукав плаща. Вместе с ними затих и весь дом, и ветер, завывающий на улице, и дождь — ничто не мешало мыслям тихо переваливаться с бока на бок, лениво препираясь между собой. Барклай скользил взглядом по своему постояльцу, ни на чем не задерживаясь, но, вопреки своему желанию, отмечая всякие мелочи: чуть опущенные вниз уголки тонких губ, уставший прищур карих глаз, ниспадающая на лоб прядь волос, несколько мазков грязи на плаще, опущенные плечи... Петр вдруг громко вздохнул, прерывая занятие Михаила. — Вы боитесь тумана? — спросил он серьезно, слегка подавшись вперед. Барклай сжал кулаки. — Да, — с необычайной легкостью признался он в собственной постыдной слабости. Белая пелена накрывала город каждую ночь, и каждую ночь Михаил сдерживал напряжение, сплетенное в клубок под легкими, пока смотрел в окно, закрывал трактир, ложился спать. Туман — неизведанное, неосознанное. — Идемте со мной, — Петр схватил его руку, сжал в своих ладонях, почти по-сумашедшему блестя глазами. — Куда? — Туда, куда до́лжно. В туман, — гость перевел дух. — Если я уйду сегодня, мы больше не встретимся. Михаила будто разом бросили в холодную прорубь на морозе. Он отступил шаг назад, безуспешно попытался вырвать руку из цепкой хватки, тяжело дыша. Потерять Петра было невозможно, даже немыслимо, от одной этой мысли хотелось рассмеяться во весь голос. Барклай позволил себе прочувствовать, полностью сосредоточиться на теплых ладонях, сжимающих его руку упрямо, но без всякой лишней силы. Кожа чуть покалывала от прикосновений. Он знал, что должен пойти, так же ясно, как знал о существовании солнца. По-другому и быть не могло. — Пойдемте? — Петр заглянул ему в глаза. — Сейчас? — слабо спросил Михаил. — Конечно. — Я должен попрощаться... Петр выпустил его руку, и в тело сразу вернулся осенний холод, неуютный и нежеланный. Барклай медленно развернулся, направился к лестнице, ощущая на своей спине жгучий чужой взгляд, от которого хотелось глупо улыбаться. Каждый шаг по ступеням был легче предыдущего: Михаил по капле наполнялся решимостью, уверенностью в неотвратимости и желаемости этого, так долго сдерживаемой, накатившей теперь, как огромная волна на хлипкий причал. Жизнь пульсировала так ярко, так непривычно... Елена, заметив странное лицо мужа, шепотом послала сонного Магнуса в комнату, а сама поджала губы, сложила руки на коленях и приготовилась слушать. Барклай присел рядом с ней на кровать, недостаточно близко для супругов. — Я ухожу. Пару секунд Елена лишь нечитаемо смотрела на него. Она не спорила, не удивилась, только жалобно нахмурилась, будто зная заранее, что однажды этот день настанет. — С ним? — спросила она, хотя предчувствовала ответ. — Михаил... Неужели ты бросишь все это? Меня, трактир, нашего сына... Ради чего? — Я должен идти, — Барклай не смотрел на нее. — И я вернусь. — Ты врешь, — Елена печально улыбнулась. — Что ж, если это сделает тебя счастливым... — Я должен, — повторил Михаил, поднимаясь с места. — Береги себя, — прошептала жена ему в спину. Барклай вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь и дал себе пару мгновений на глубокое дыхание. Дождя было не слышно, ветер тихонько ласкал голые деревья, позабыв свою недавнюю неистовость. Михаил ущипнул тонкую кожу на левой руке, приводя себя в чувства, и направился к противоположной двери. Он потянулся к ручке, но Магнус сам вылетел из комнаты, порывисто обнял отца, хлюпая носом. — Я все слышал! — заявил он тоненьким голосом. — Ты уходишь! Барклай провел рукой по его голове, зарываясь пальцами в волосы с легкой улыбкой. Его сын был слишком самостоятельным для своих юных лет. — Да. — Зачем? Тебе здесь плохо? — Магнус отпрянул, на его щеках блестели дорожки слез. Он взглянул на отца тяжело, серьезно, как смотрели не всякие взрослые. — Так надо, — мягко проговорил Михаил, садясь перед ним на корточки. — Вот увидишь, я приду и еще успею тебе надоесть. — Нет, — запротестовал Магнус, отводя взгляд. — Ты совсем большой. Присмотришь за мамой, пока меня нет? — И за трактиром? — как-то подозрительно спросил Магнус, лелея в своем детском сердце мечту быть совсем как отец. — Конечно, — Барклай заключил сына в легкие объятия. — А когда ты устанешь, я сразу же вернусь. — Я уже устал, — тихо заявил Магнус. Михаил клюнул его в мокрую щеку, выпустил из объятий и встал, успокаивающе улыбаясь. Пока он шел по скрипучим доскам, спускался по лестнице, сын глядел на него грустно и вместе с тем твердо, совсем так же, как отец. Петр ждал на входе, скрестив руки на груди, всем своим радостным видом резко вышибая тоску по прошлой жизни. Увидев Михаила, он встрепенулся, улыбнулся шире, не заметив на его лице следов неуверенности. — Что тебе собрать? — спросил он, оглядываясь в поисках неназванных нужных вещей. — Ничего, — Барклай стал с ним рядом, зараженный его довольством. — Готов? — Петр недоверчиво прищурился, но после кивка сменил подозрительность на плохо скрытую гордость. — Тогда пошли. Он потянулся к замочной скважине, повернул ключ. Михаил попытался утопить знакомую испуганную дрожь, до боли сжав кулаки. Войти в эту белую пелену, пусть и днем... Сегодняшний сон быстро пронесся перед глазами, оставляя после себя неприятную горечь на языке. — Ты боишься, — проговорил Петр утвердительно. Он протянул руку Барклаю. — Я буду вести тебя. Михаил перевел взгляд с его родного лица на раскрытую ладонь. Назад пути не будет, не будет и сожалений. Барклай взял Петра за руку. Знакомое тепло чужой кожи отрезвляло, придавало сил. Дверь распахнулась с тихим скрипом, и Михаил, вслед за светом, шагнул в непроглядный туман.