Все дороги ведут назад

Туман танцевал вокруг, но не смел приближаться ближе, знал, что не подпустят. Он больше не душил и не сковывал, а только скрывал в себе что-то, пока несущественное, давно забытое. Страх исчез, исчезло и желание вернуться назад, к тому, что отвергнул сам; осталось только спокойствие да странная надежда на правильность этого пути. Весь смысл там, в тумане, где-то... Пожалуй, Барклай никогда там не был, и, наверное, теперь он свободен от всего того, что тянуло, болело годами, чему запретно давать имена. Это было правильно — идти, не видя ничего перед собой, оставить все, что до этого считал дорогим. Ничего нет дороже освобождения, света. И, вглядываясь в чужой, увенчанный красивыми черными кудрями затылок, в серьезное, повернутое боком лицо, ощущая жар, исходящий от руки Петра, Михаил, пожалуй, верил. В него — до тошноты и дрожи, в туман — мягкий, почти родной. Ему не хотелось думать, куда они идут, не хотелось знать, что когда-нибудь это закончится, как все в мире, — нет, до этого еще далеко. Вокруг была лишь молочная пелена, ничего более, однако Петр шел упрямо, словно видел через нее, куда-то глубже, дальше. Иногда он бросал полные необъяснимой заботы взгляды на своего спутника, но тут же возвращал глаза к туману впереди, лишь сжимая чужую руку сильней, будто боясь, что Барклай передумает, вернется в свой затхлый трактир и будет протирать кружки, глядя в окно на подступающее марево. Молчаливые дома, еле виднеющиеся в тумане, давно остались позади — город, первое и последнее пристанище Михаила, канул в Лету — и больше ничего: леса, луга, реки — ничто не показывалось путникам вокруг, словно и не было всего этого, никогда не было. Хруст застывшей от легкого мороза земли перемешивался с тягучей тишиной, тонул в ней, оставляя после себя только привычную недосказанность. Может, стоило заговорить с Петром — а Михаилу почти до стыдного нравилось с ним разговаривать — но неважных, житейских тем не находилось. Все вопросы, копившиеся с их первой встречи, звучали неправильно, будто несерьезно. Потому Барклай продолжал переводить взгляд с профиля своего спутника на белую пелену и обратно, не ожидая ничего. — Вы любите людей? — вдруг спросил Петр, не повернув головы. Михаил опустил глаза вниз, смущенный таким вопросом. Если бы только он знал ответ самостоятельно... — Хотя, — Петр вдруг усмехнулся, весело скосив глаза, — вы-то наверняка любите. Нет и букашки, которой бы вы не помогли. — Неправда, — тихо возразил Барклай. — Я, пожалуй, люблю людей... Но не все в них. — Что же вам не нравится? — Настырность, — обронил Михаил, как нечто, само собой разумеющееся. Петр резко перестал улыбаться, отвел глаза и закашлялся, скрывая возникшую от неловкости паузу. На его смугловатых скулах появился нежный румянец, слегка заметный в странно потемневшей мгле. Петр свел губы в тонкую линию, нахмурился, скрывая под суровостью свое непомерное смущение от брошенных без задней мысли слов. Барклай с легким интересом наблюдал за ним, против воли засматриваясь на чужое лицо и ощущая слишком ярко, как плотно сплелись их руки. — А вы? — мягко спросил Михаил, желая спасти Петра от его же горячности. — Что вам не нравится в людях? Его спутник глубоко вздохнул, не останавливаясь, но чуть прикрывая глаза. Он посерьезнел, на этот раз по-настоящему, и стал похож на грозовую тучу, близкую к тому, чтобы потопить своим дождем любого, кого сочтет неверным. — А я, — он перевел потемневший взгляд на Барклая, — не люблю тех, кто сдается. От его пронзительного, слишком много говорящего взгляда Михаил почувствовал несмелые мурашки. Было глупо гадать, что это могло значить — он никогда не поймет Петра до конца, тайна, спрятанная в его карих глазах, станет разгаданной где угодно, только не в этом мире. И нужен ли Барклаю ключ к его сердцу? Неизвестно, куда приведут ответы: пока есть время, возможность, надо наслаждаться чужим вниманием, таким желанным впервые в жизни. Двое мужчин продолжали идти под непомерным давлением тумана и навообразовавшейся тишины. Петр задумчиво хмурился, то и дело дергал уголками губ в своих раздумьях и шагал не так бодро, как раньше. Вокруг начинало темнеть — казалось, слишком короткий день уже подходит к концу, но Михаил не знал точного времени. Было чуть прохладно от ветра, гуляющего где-то под ногами, осенний мороз сковал воздух в легких, горло царапало от фантомной боли и невысказанных слов, которые приходилось сглатывать. Украдкой Барклай снова перевел взгляд на Петра, но тут же опустил его, стыдясь своего порыва. Вместо этого он стал рассматривать их сцепленные руки так внимательно, словно не мог найти другого занятия. Тонкая, слегка смугловатая кисть обхватывала его ладонь с собственническим трепетом, не до боли, а до неловкого румянца на щеках. Там, в переплетении рук, было тепло до невозможности, и смутная мысль прижаться поближе пришла к Михаилу, чтобы остаться замеченной, однако неузнанной. — Смотри. Петр прервал своим возгласом цепочку странных размышлений, кивнул в сторону, призывая обратить внимание. Барклай, дернувшись, поднял голову и вгляделся в туман. Справа, слева, впереди выступали дома, объятые белой пеленой. Молчаливые, покосившиеся от времени, с прогнившими досками и опустелыми дворами — они возникали из тумана один за другим, будто желали лишь показаться неудачливым путникам, показать, кто здесь хозяин. Ни одного живого человека не было в этом покинутом даже Богом месте. Михаил без собственного ведома все же приблизился к Петру, стараясь сохранить то ли его, то ли себя от этого ощущения безнадежности. Звуки, животные, люди, свет, сама жизнь — все покинуло это место, оставляя дома свидетелями своей гибели. — Где мы? — тихо спросил Барклай, но так и не получил ответа. Его спутник не смотрел по сторонам, лишь вглядывался вперед, туда, где не было видно вереницы домов. Он вдруг ускорил шаг, утягивая Михаила за собой, словно пытался выйти отсюда быстрее, словно... знал. И почему деревня опустела, и зачем они шли сквозь нее, и что так резко вспомнилось , принуждая бежать дальше, вон, лишь бы вздохнуть спокойной грудью, не терзаемой смутным прожитым. Барклай послушно ускорил шаг, но что-то внутри требовало вернуться, походить по безлюдным домам, прочувствовать всю тяжесть вины, невыносимую и бесконечную. Петр, как всегда, прознав его мысли, буркнул себе под нос нечто и потянул руку Михаила на себя, заставляя прижаться к нему плечом, выбив все лишние мысли из головы. Барклай удивленно хмыкнул, подстроил шаг, и теперь плечи их уже не разъединялись, дарили все то же покалывающее тепло, слишком яркое посреди мертвой деревни. Вокруг вступила во власть ночь, скрывая покореженные дома с глаз и перемешиваясь с туманом, делая все серым как копоть. Пустота, исходящая от покинутого места, постепенно исчезала, перерастала в напряженную тревогу, в ускоренное биение сердца. Было душно. Петр вдруг остановился так резко, что Михаил чуть не запнулся о собственные ноги и удивленно посмотрел на него. Вокруг снова был только туман на, кажется, небольшом поле, прожженном ночью почти до недр земли. — Переночуем здесь, — бросил Петр оглядываясь. — Здесь? — переспросил Барклай, тоже осматривая пространство вокруг. Только голая почва зияла своей чернотой, далекая от уюта хорошей постели. — Не привыкли спать на воздухе? — Петр слегка улыбнулся. — Странно. Он запустил руку под плащ, пошарил там и вскоре выудил бесформенный кусок ткани, оказавшийся там совершенно неизвестным способом. Михаил не осмелился спросить, только кусал губы, наблюдая за тем, как Петр разворачивает ткань, на поверку бывшую таким же серым плащом, но без капюшона, и аккуратно расстилает на земле, с усердием разглаживая складки. Когда он закончил, Барклай неуверенно подошел к обозначенному тканью месту и искоса поглядел на довольного Петра. — Прошу, — указал его проводник, позволяя Михаилу опробовать место ночлега первым. Ночь сгустилась окончательно, навевая свинцовую усталость от долгой ходьбы, и Барклай без лишних заминок улегся на импровизированную постель. Было холодно от промерзшей земли, на небе сквозь туман виднелись лишь крохотные точки звезд, твердые комья впивались в спину. Петр с тихим вздохом прилег рядом, совсем близко, так, что их локти соприкасались в почти детском порыве. — Хотел бы я дать тебе условия получше, — вздохнул Петр, глядя на мутные звезды, — но не могу. — Меня все вполне устраивает, — заверил Михаил, по привычке гладя взглядом его профиль. — Да? Петр повернул к нему голову, смотря как-то неверяще, будто до последнего думал, что Барклай следует за ним по какому-то странному принуждению. Он скользнул взглядом по лицу Михаила, спустился на шею, грудь, и вдруг сокрушенно промычал нечто невнятное. — Тебе наверняка холодно, — утвердительно проговорил он, с сожалением поджимая губы. — Вовсе нет. — Позволь... Петр придвинулся совсем близко, утыкаясь носом в чужую шею, обнял Барклая одной рукой поперек тела, наполовину накрывая его собственным плащом. От нежданной ласки Михаил дернулся и чуть было не отстранился, но горячее дыхание на его коже и теплая ладонь на боку согревали лучше любой печки, вызывали приятную дрожь и необходимость попить во вдруг пересохшем горле. Барклай почти не дышал, ожидая, что будет дальше, еле справляясь с накатившим смущением, желая и сдерживаясь. — Спите, Михаил, — пробормотал Петр. — Я никогда не называл своего имени... — Однако я его знаю, — закончил за него Петр, поднимая чуть язвительный взгляд на Барклая. — Добрых снов. В ответ Михаил лишь громко выпустил воздух, наблюдая, как его спутник устраивается поудобнее, перехватывает его талию чуть повыше, на ребрах, и закрывает глаза, призывая следовать своему примеру. Сгустившаяся ночь, договорившись с туманом, давила со всех сторон, скрывала звезды и то, что рядом, но на сером плаще, в объятиях Петра было уютно и тепло, в груди щемило от невысказанного, и все, что можно было сделать, — закрыть усталые глаза. Не было белой пелены, одиночества, тумана, фигур, лошади — только темнота, да непонятные шорохи, стуки, шаги. Михаил не пытался отыскать источники звука, лишь прислушался к далекому шепоту, звучащему ниоткуда и отовсюду сразу. Что-то знакомое было в нем, словно когда-то, далеко-далеко этот голос, тенор, уже снился Барклаю, говорил с ним не ласково, а покорно. — ... Как вы думаете? — Я не думаю, я знаю, — ответил совсем другой баритон, неизвестный Михаилу. — Это дело времени. — Вот опять, — тенор звучал безнадежно. — Разве так должно быть? — Кто знает, что происходит там, внутри... Остается только ждать и надеяться. — Спасибо. И тишина. Барклай повертел головой в надежде, что голоса продолжат свой неясный диалог, но ничего, кроме тьмы и безмолвия, не достигало его. Впереди, сзади, со всех сторон — пустота, пугающая неизведанностью. О чем говорили те люди? Темнота абсурдно успокаивала, возвращая строгий порядок запутавшимся мыслям. Пускай Михаил был здесь совершенно один, но, пожалуй, таковы правила сна, нарушать их бессмысленно. Ощутить себя с первого раза не получилось: руки и ноги потерялись в бесконечном пространстве, а были ли вообще? Немного поворочавшись, Барклай сдался в поисках собственного тела. Тьма хотела поглотить его, оставить себе навсегда, не со зла, для спокойствия. Сопротивляться ей не хотелось, и Михаил позволил окутать себя чему-то большому, мягкому... Темные глаза Петра смотрели на него испытующе, с каплей легкой тревоги на глубине. Рука его крепко прижимала Барклая все с той же горячностью, что и вечером, а сам Петр будто и не спал вовсе, лишь наблюдал за Михаилом все это время с особым усердием. — Приснился дурной сон, — твердо произнес он, пока Барклай фокусировал мутный от пробуждения взгляд. — Не совсем. Михаил осмелился накрыть чужую ладонь на боку своей рукой, чтобы убедиться в том, что он действительно проснулся. Петр на это резко выдохнул, отводя взгляд, преобразовавшийся из пытливого в смущенный. От его близости тяжелело в желудке, мокрая росяная трава холодила спину, но что-то было не так. — Какие-то люди разговаривали, — начал Барклай, вспоминая содержание сна, — о том, что надо "ждать и надеяться". Петр мгновенно посерел. Тягостное молчание повисло в воздухе, пока он обдумывал сказанное, то скорбно сводя черные брови, то блестя грустью в глубоких глазах и сильнее сжимая рубашку Михаила в своих красивых руках. — Мне никогда не спалось так хорошо... — наконец произнес он, не смея встречаться взглядами. — Нам нужно идти. Одним махом Петр поднялся с места, лишая Барклая спасительного тепла, оправил плащ и бросил выжидающий взгляд на Михаила, успевшего только сесть. — Куда? — Барклай устало улыбнулся, снизу вверх глядя на статную фигуру. — Увидишь. Осталось совсем немного. Петр выждал несколько мгновений, затем, вспомнив что-то, дернул уголками губ, подавая Михаилу руку. Сердце отозвалось резкой болью, но Барклай, благодарно кивнув, принял его ладонь, поднялся и сжал чужие пальцы, уверяя в своей готовности. Петр потянул его за собой, не обращая внимания на плащ, оставшийся на земле. — Неважно, — бросил он, когда Михаил обернулся на ткань в смятении. — У меня таких много. Свежий осенний воздух холодил кожу и мысли, идти за руку было приятно, совсем как вчера, однако что-то не давало покоя, словно мир изменился за эту короткую ночь. Ветер усилился, чуть ли не сбивал с ног, так и норовя остановить неудачливых путников. Петр шел, опустив голову вниз, скорбно нахмурившись, то и дело стискивая ладонь Барклая сильнее: он нечто обдумывал, так сильно, что прикусил губу до ярких алых капель крови. Быстро слизав их языком, Петр ускорил шаг, будто боялся опоздать. Михаил, гадая о причине такой нервозности, обвел взглядом его фигуру и принялся смотреть на округу. Огромное, но вовсе не бескрайнее поле раскинулось во всей красе перед ними, купаясь в лучах вдруг показавшегося солнца. Сжатые колосья отливали золотом, зеленеющая трава — последний отголосок лета — играла множеством бликов, цвела сочно, полноправно хозяйничала на всем этом необхватном одним взглядом пространстве. Вдалеке виднелись ровные ряды статных деревьев: дубов, еще не сбросивших чуть желтоватые листья, голых осиротелых берез, багровых на макушках ясеней, высоких и тонких тополей, по-девичьи худых красавиц-яблонь и вечнозеленых сосен. Несколько протоптанных дорожек вилось куда-то вдаль, приглашая в уютный лес, словно знакомый с самого детства. Слышалось отдаленное уханье кукушки и настойчивый стук дятла, шуршание гонимой ветром травы — поле тихо пело, встречая новый день. Пурпурный вереск, разросшийся повсюду, яркими пятнами плавал среди желто-зеленого моря, приковывал взгляд и не давал отвести его боле, будто кричал: "Смотри, любуйся буйными зарослями, полными необъяснимой жизни, радостными до самого последнего маленького цветка". Простор танцевал с волей, воздух кружился среди деревьев, гладил траву, возвращался в светлое небо, а туман.... Его не было. — Заметил? — Петр резко остановился, повернул голову к Михаилу. — Долго же пришлось ждать, пока уйдет этот туман. Но даже теперь... Он выпустил руку Барклая, напоследок с силой сжав чужие пальцы. Ветер трепал его плащ, открывал вид на ноги, обтянутые белыми лосинами, на шпагу, висящую на боку, а выше... Петр одной рукой отстегнул застежку плаща. Ветер тут же подхватил новую находку, унося ткань вдаль, на другой конец поля, играясь с ней, как с дешевой куклой. Михаил, потрясенный, отошел на пару шагов назад. — Ты ведь говорил... — Я не военный, — повторил Петр. Темно-зеленый мундир с множеством орденов, блестевших на солнце, сидел на нем как влитой. — Теперь уже нет. Волна липкой паники накрыла Михаила, не давая вздохнуть. Он бегал глазами от родного лица к орденам, пытаясь понять, найти в своей памяти... — Чья это форма? — слабо спросил Барклай. — А ты не помнишь? Петр смотрел пронзительно, так, что стало больно в груди от нехватки воздуха. Слабость окутала с головой, и Михаил, задыхаясь от неизвестной тревоги, расплывающимся взглядом все пытался уловить родные черты, но голову пронзила страшная боль, нарастающая с каждым мгновением, с каждым прерывистым вздохом. — Кто ты? — прохрипел Барклай, цепляясь за крупицы мыслей, смятых в большой ком. — Неправильный вопрос, Михаил Богданович, — Петр покачал головой, подходя ближе. В глазах его плескалась грусть напополам с тревогой, лицо, совершенно непроницаемое, сильно побледнело. Он вдруг всхлипнул и резко, отчаянно прижал трясущееся тело к себе, начиная поглаживать вспотевшую спину. — Кто вы? Барклай вскрикнул от боли. Он бы точно упал, но Петр держал его крепко. Каждая клетка тела кричала от страдания, словно тысячи ран появлялись на теле и мгновенно заживали, оставляя шрамы, которые не заживут никогда. Картины, длинные темные воспоминания мелькали перед глазами, вливались в разум, не давая передохнуть ни на мгновение. Михаил сжал чужие предплечья до синяков, на краю сознания ощущая слезы на своих щеках. Что, что происходит? — Вспоминайте, генерал, — шептал Петр ему на ухо, лаская спину Барклая. — Ведь вы знаете, какой чай я люблю. Знаете, какого цвета была моя лошадь. Одна за другой, картины далекой, знакомой, будто неземной жизни вспыхивали перед Михаилом. Верная служба, кровь, много крови, война — с кем? кажется, с французами — планы, стратегии, обвинения, ругань, ненависть, переросшая во что-то необыкновенно трепетное, поле, совсем такое же, как вокруг прямо сейчас, и Багратион на своем белом коне, сверкающий, сраженный, смертельно раненый — потом безысходность, смерть, только смерть. — Вы знаете... меня. Барклай издал отчаянный стон, в последний раз дернувшись в чужих сильных руках. Ноги не держали его, и Петр, не выпуская Михаила из объятий, осел с ним на землю. — Петя... — прошептал Барклай еле слышно, прижимаясь к его груди, напитывая русский генеральский мундир своими слезами. Багратион мягко поцеловал его висок. Вокруг не было слышно ничего, только трава все кололась, как прежде. — Вам захотелось мирной жизни, генерал, — Петр грустно усмехнулся, даря Михаилу новый поцелуй в плечо, — и вы придумали ее. Были ли вы счастливы? — Нет, — Барклай уткнулся носом в его шею, все еще еле заметно дрожа. — Ведь я не смог... придумать тебя. Багратион ничего не ответил, только сильнее прижал к себе хрупкое тело, оставляя мокрые следы на тонкой рубашке Михаила — Петр тоже плакал. — Послушай, — горячо проговорил он, — ты умираешь во сне. Но ты нужен там, на земле, поэтому я пришел. Если не вернешься, останешься здесь навсегда. — С тобой? Барклай чуть отстранился, чтобы вглядеться во влажные, темные глаза напротив. Тонкие губы Петра чуть подрагивали, странная, тихая радость читалась в его взгляде, в том трепете, с которым он прижимал к себе Михаила. Пусть бы это длилось вечно, как и мечталось тогда, слишком давно. — Нет, — Багратион слабо улыбнулся. — Моя судьба решилась еще при Бородино. А вы снова нужны неблагодарной России. После... я приду за тобой, и тогда... на этот раз навсегда. — Ради чего? — спросил Барклай, расслабляя напряженные плечи. — Меня ненавидят. — Я прошу, — Петр очертил его скулу невесомым движением, — Миша... Барклай снова прижался к нему, не имея сил расстаться вновь. Вернуться туда — обречь себя на страдания, от которых снова сбежать в тумане уже не получится, срастись с одиночеством и бесконечной тоской. Но... — Обещай, — проговорил Михаил, выпутываясь из объятий, — что придешь. — Клянусь своей честью и вашей шпагой, — Багратион улыбнулся, вставая с земли, и Барклай последовал за ним. — Вы ведь отказались от нее давеча. Знакомый звон металла, стальной блеск — Михаил снова смотрел на подарок Петра, только теперь не боялся ничего: ни тумана, ни смерти, ни ненависти. Багратион протянул ему эфес чуть дрожащей рукой, и Барклай принял шпагу, чувствуя ее приятную тяжесть. — Просыпайся, — проговорил Петр до невозможности близко подходя к Михаилу, — а я... буду ждать.

***

Тихий стон разнесся по пыльной, узкой комнате, озаренной лишь одинокой свечкой. Дремавший до того на ужасно скрипучем стуле старый доктор подскочил от неожиданности, протер разбитое пенсне и склонился над больным, лежащим на широкой деревянной кровати. Барклай медленно обвел его лицо взглядом, ощущая свинцовую тяжесть в конечностях. Кости ломило, мышцы ныли от долгого лежания, в горле пересохло, а глаза слезились от яркого света свечи, но жизнь текла в теле неспешной речкой, также мирно, как и всегда. — Как вы себя чувствуете? — деловито спросил доктор красивым баритоном. — Что со мной было? — Жар. Две недели вы были без сознания, бредили и выжили, должен сказать, лишь чудом, — доктор приложил ухо к груди Михаила, терпеливо вслушиваясь в рваные вдохи. — Я и не надеялся, что вы придете в себя. Дверь вдруг грохнула с четким стуком. К кровати подбежал мальчишка-адъютант Барклая, запыхавшийся и румяный от мороза. В теплой шапке и потертой шинели, он выглядел совсем по-детски смешно. Адъютант неверящим взором поглядел в открытые глаза генерала. — Очнулся! — обронил он режущим тенором. — Михаил Богданович, вы как? — Ему еще рано разговаривать, — осадил его доктор, продолжая осмотр. — Ну, слава Богу! Я так переживал, особенно когда вы бормотали что-то про князя Багратиона и его обещание... Он что-то обещал вам? — юноша не обратил ни малейшего внимания на замечание, продолжая радостно тараторить. — Да, — прохрипел Барклай, закрывая глаза. — Что же? — любопытный юноша склонился снова, блестя глазами. — Что? Пожалуй, — Михаил мягко улыбнулся, отводя взгляд, — вечность. Я ведь тоже должен лишь подождать. — Это вам приснилось, — заметил адъютант смеясь. Барклай медленно кивнул. Целая жизнь, безрадостная, безысходная, была прожита им там, в жару, во сне. Бессмыслица только для того, чтобы понять... Губы горели от терпкого поцелуя чужих, тонких и родных губ. Он будет ждать, пока не умрет снова, на этот раз правильно, навсегда.