Доказательство

      Сколько бы Акутагава ни пытался играть роль, из него всегда выходил ужасный актёр.       Он мог сколько угодно разыгрывать холодность, но какой был в этом толк? Если один только его взгляд кричал о том, как он мечтает о том, чтобы на него надели ошейник с именем Дазая и отымели по-собачьи, оттянув за него.       Но он старательно делал вид, будто бы при каждом прикосновении Дазая его не бьёт ток, будто бы не таращится на его ягодицы и не хочет между них проскользнуть языком. Отлизать так хорошо, чтобы Дазай сам непроизвольно кончил бы ему на лицо.       Когда Акутагава в очередной раз дёрнулся, как от удара, стоило Дазаю только подышать рядом, Дазай решил преподать Акутагаве урок.       Дазай встал вплотную сзади, приблизил лицо к уху Акутагавы и шепнул доверительным, горячим шёпотом:       — Успокойся. Я уже давно понял, что ты от меня течёшь.       Акутагава замер, как оленёнок в свете фар. Это точно было не той темой, которую он был готов с Дазаем обсуждать.       — Чего ты так боишься? — тем временем продолжил Дазай. — Мне всё равно на твои ночные приключения. Или ты как раз боишься, что мне станет не всё равно, и я стану использовать это как рычаг давления? Что ж, это верное соображение, — плотоядно ухмыльнулся Дазай.       Дазай медленно положил ему руки на плечи. Низ живота Акутагавы скрутило жарким тугим узлом, и он понял, что окончательно лишился дара речи.       — Я вижу всё, что ты скрываешь. Я знаю, что ты на всех уровнях принадлежишь мне. Твой мозг способен думать только обо мне, — Дазай положил руку на затылок Акутагавы, и тот блаженно прикрыл глаза. — Твои глаза смотрят только на меня. Ты дышишь только из-за меня, — тяжёлая ладонь легла на горло, сжала его до боли, и Акутагава возбуждённо приоткрыл рот. — Твоё сердце бьётся только ради меня, — ладонь скользнула ниже, через кожу прикоснулась к сердцу, которое стучало, как заведённое. — И даже твоё тело хочет только меня, — он тронул напряжённые соски, повёл рукой ниже и через брюки схватился за член, который так сильно стоял, что это был просто лютый позор.       Акутагава подавил стон, чтобы не показывать Дазаю, как же дико он возбуждён. Вместо этого изо рта вырвался задушенный, нуждающийся скулёж.       — Ты никогда не признаешь свои желания вслух, но я знаю про тебя всё. Знаю, что у тебя от одной мысли обо мне — бесконечный потоп. А когда ты лежишь дома и дрочишь на меня, смазки выделяется так много, что она капает на бедро. Я знаю, как ты во время оргазма жалко скулишь, как последний щенок, после того, как представил, как я тебя хвалю и говорю, что ты стал силён. И как утробно рычишь, когда кончаешь от мысли, что я считаю тебя полным дерьмом.       От жгучего стыда и испепеляющего унижения Акутагаве захотелось закрыть лицо. Но вдруг ладонь Дазая залезла ему в брюки, а сам Дазай начал двигать рукой, и Акутагава не смог удержаться от того, чтобы едва заметно подаваться телом вперёд.       Дазай, ощутив это, хмыкнул и насмешливо поднял бровь.       — Я смотрю, как ты тонешь в отрицании очевидного, и мне становится смешно. Ты ведь до дрожи хочешь, чтобы я в тебя вошёл, и так и навсегда остался в тебе — даже после того, как я кончу в тебя так глубоко, что сперма достанет до самых кишок, — Дазай большим пальцем огладил головку Акутагавы, из которой постоянно текло бурным ручьём.       От каждого правдивого слова Дазая, от предательских реакций своего тела Акутагава ощущал себя преступником, который был пойман и полностью разоблачён. И, как ни странно, возможность больше не прятать постыдный секрет, приносила Акутагаве извращённый покой.       Дазай продолжал надрачивать Акутагаве, вызывая у того всхлип за всхлипом, и он чувствовал в воздухе невысказанное, но подразумеваемое: «Пожалуйста...», которое Акутагава хотел стонать до тех пор, пока у него не порвётся рот.       — Так скажи всё это вслух, не стесняйся. Тебе станет легче, правда. Когда описываешь что-то пугающее словами, оно уже не кажется таким страшным. Хотя забавно, что тебя так сильно трясёт от одной мысли, что я узнаю, что ты хочешь, чтобы я тебя выебал раком, — усмехнулся Дазай прямо ему в ухо, и от хриплого тона Дазая, от волнительного колебания воздуха, по шее Акутагавы поползла стая сладких мурашек.       Акутагава сдался.       — Да... — выдохнул Акутагава. — Я хочу именно это. Я хочу стать с вами одним целым. Я хочу, чтобы вы присвоили меня себе. Я хочу, чтобы вы были во мне вечно, — лихорадочно шептал Акутагава под властью возбуждения.       И в этот же миг Дазай преподнёс ему награду: больно укусил его за ухо и резко сжал член у самого основания. Акутагава громко простонал имя Дазая и кончил прямо в штаны, как последний пубертатник.       Дазай хищно улыбнулся.       — Умница. Теперь у меня есть доказательство того, какая ты грязная шлюха, — заявил Дазай, и смерил Акутагаву взглядом, полным превосходства. Акутагава почувствовал себя абсолютно нагим и беззащитным перед его всевидящим взором.       После такого открытого признания Акутагавы в потаённом, теперь им стало ещё проще манипулировать и управлять им, как ниточной куклой.       Теперь Дазай сделает Акутагаву ещё послушнее.       Теперь Акутагава полностью подконтрольный ему инструмент, а не неуправляемое оружие.       Ведь теперь перед Дазаем открылось так много вариантов, как можно давить на его слабое место и использовать его в своих целях — шантаж; осмеяние перед другими; провоцирующие прикосновения; принуждение докладывать о своих фантазиях; унизительные напоминания о том, чем тот занимается в своей постели.       Акутагава теперь в полном подчинении. Власть Дазая над ним беспредельна.       Это страстно будоражило Акутагаву и ужасно пугало в одинаковой мере. Он будто бы даже хотел, чтобы Дазай ударил по его ахиллесовой пяте, но только нежно или хотя бы не до смерти.       И его дико заводило то, что Дазай знал о нём нечто такое сокровенное. Что Дазай видел самую тёмную и постыдную часть его души, и не отворачивался от Акутагавы, а продолжал на него смотреть. И даже больше — привязывал к себе ещё крепче. А значит, принимал всецело.       Дазай — не тот человек, что будет признаваться в любви и рассыпаться в комплиментах, так что то, что он делал сейчас — высшее любовное проявление, на которое только способно его холодное сердце.       Дазай вынул испачканную руку из трусов Акутагавы, а затем поднёс безымянный и средний палец к его рту. Акутагава приоткрыл губы, охотно принял в себя пальцы и жадно, дочиста обсосал их, слизал с них всю сперму, втягивая щёки.       — Хорошо поработал, — удовлетворённо кивнул Дазай. — Так и быть, пожалею тебя и не буду спрашивать, сколько раз ты совал в себя свои пальцы и представлял, что они принадлежат мне.       Ох, Дазаю лучше бы не знать число...       — Но в одном деле я тебя не пожалею. Мори, Гин, Чуя, — все они знают, как ты на мне помешан. Я им сам рассказал всё, — и масштаб того, что там Дазай мог рассказать о нём другим людям, ввергал Акутагаву в безмолвный ужас.       Акутагава знал о методах пыток Дазая, слышал, как тот говорил пленникам, что самый сильнейший страх человека — это страх перед собственным воображением.       И Акутагаве этот страх теперь целиком и полностью предстоит изведать.