И пал на меня свет

      «Вольво» плавно съехала на ухабистую грунтовку, ведущую вглубь сосняка. Фары выхватывали из мрака корявые стволы, кучи хвороста и пустые банки из-под пива, блестевшие, как глаза ночных зверей. Майк заглушил двигатель. Тишина обрушилась на них тяжёлым, бархатным одеялом, и тут же её разорвал его голос — срывающийся, переполненный нервной энергией. — Ладно, — сказал он, не глядя на Уилла. Руки его сжали руль так, что костяшки побелели. — Я просто… чёрт. Я не знаю, что я делаю. Я вообще никогда… это как в кино, да? Только в кино всё по-другому, там… там музыка играет, или что-то. А тут тихо, очень тихо. — Уилер издал нервный смешок, и его голос стал ещё выше и громче. — Ты не… ты не думай, что я какой-то маньяк, ладно? Я в библиотеке работаю. Вернее, не в библиотеке, а в архиве при музее, это временно, пока… Боже, что я несу. — Слушай, я даже не знаю. Боже, это же просто сумасшествие какое-то, — забормотал он, и слова посыпались, как горох из рваного мешка. — Я уронил эти чёртовы деньги, просто доставал сигареты, окно было открыто, порыв ветра… и тут ты… Ты такой просто появился. И я не… я же не… не такой. То есть, я не… — Он обернулся наконец, глаза его метались по лицу Уилла, искали какую-то зацепку, оправдание. Майк замолчал, и Байерс прикусил изнутри щеку. Глаза незнакомца в полутьме казались огромными, чёрными дырами на веснушчатом лице. — Тебе сколько лет? — выпалил неожиданно Майк, совсем не в тему. — Серьёзно. Ты выглядишь… ты выглядишь как парень из старшей школы. Из десятого, максимум одиннадцатого класса. Ты вообще совершеннолетний? Парень сидел, стиснув зубы. Смущение, сначала жгучее, начало остывать, превращаясь в раздражённую, усталую досаду. Он привык к молчаливой, тяжёлой поспешности. К хриплому «делай уже» или к грубым лапам, хватающим его за затылок. К кислому запаху пива и пота. К абсолютному равнодушию. А этот… незнакомец болтал как раненый попугай. Тратил его время. Время, за которое он мог бы уже получить деньги и уехать. — Мне восемнадцать, — сказал Уилл голосом, плоским, как доска. Он откинул капюшон — всё равно скрываться в этой абсурдной ситуации уже не имело смысла. — И это не имеет значения. Вы уже выбрали услугу — двадцать пять долларов. Всё остальное, в том числе и вопросы, не входят в стоимость. Он повернулся к Уилеру, и его взгляд, обычно потухший, стал острым, профессиональным. Взглядом механика, осматривающего неисправный агрегат. Нужно было заканчивать это. — Вы хотите продолжить? Или я выхожу, и вы уезжаете. Решайте сейчас, сэр. Незнакомец сглотнул — его кадык дернулся. Он выглядел пристыженным. Его широко раскрытые глаза немного сузились, и в них мелькнуло что-то вроде… обиды? Кажется, ему совсем не нравилось, когда что-то шло не по его замыслу. Незнакомец кивнул — коротко и резко. — Продолжить, — пробормотал он. — Я… да. Майк выдохнул, будто готовясь к прыжку в ледяную воду, и вдруг потянулся к Байерсу. Движение было неуклюжим, порывистым. Он потянулся через разделяющее их пространство — его веснушчатое лицо приблизилось. Чужие губы, алые и слегка приоткрытые, нацелились на губы Уилла. Парень дёрнулся назад так резко, что затылком стукнулся о стекло. Горячее, влажное дыхание Уилера коснулось его щеки, а сами губы, не встретив цели, лёгким, обжигающим шлепком прижались к его скуле. Контакт длился микросекунду, но он прожёг, как клеймо. Для Байерса это была вечность. Абсолютно никто — никто никогда не пытался его поцеловать. Не здесь, не в таком контексте. Это было вне всех сценариев, вне всех правил его грязного маленького мира. В голове взорвалась серия картинок — ярких, обжигающих, как вспышки магния. Его накрыло волной — не тёплой, а леденящей, пронизывающей до костей. Он не видел салон машины, не слышал собственного прерывистого дыхания. Уилл внезапно почувствовал чужие губы. Огромные и влажные, такие всепоглощающие. Рот Генри Крилла. Не тот, что улыбался на уроках рисования, а другой – темный, мягкий туннель. 

1984

      Байерс такой юный, на дворе восемьдесят четвертый и он сидит у Генри на коленях в каморке для хранения бумаг. Мистер Крилл  объясняет что-то про перспективу, и его губы касаются виска Уилла, а потом…

Now.

Иногда, создавалось ощущение, что этим ртом Генри может проглотить всю голову юноши, целиком, как удав кролика. Запах от него — кофе, что-то сладкое, и еще что-то глубоко-взрослое, пугающее. Картинка сменилась, дернулась, как плохой монтаж. И грудную клетку парня сдавило дикими, невыносимо болезненными тисками. 

1987

      Слизистую носа обожгло мерзкой вонью. Резкая, практическая химическая, смесь хлорки, мочи и дешевого дезодоранта. Мужской туалет в старшей школе. Ледяной кафель совсем липкий под ладонями парня. Над ним Патрик МакКинни, его лицо искажено не злобой, а каким-то скучающим, жестоким любопытством. Рука МакКинни, большая, как лопата, вдавливает его в кафельную стенку, потом толкает на пол. Коленки больно стукаются о мокрую плитку. Уилл не кричит, он ревет в голос. Глупо, нелепо, по-детски, всхлипывая и захлебываясь. Патрик, широко ухмыляясь — его зубы белоснежные и идеально ровные — хватает его за волосы, отросшие в том году ниже ушей, и дергает голову назад. Шея хрустит, и всего тело сводит судорогой. Больно. Это очень больно. — Заткнись, педик, — спокойно говорит  МакКинни. Старшеклассник наклонился, и его сильные, пахнущие табаком пальцы впились в волосы Байерса, у самой кожи, так жестко, что он ахает. Голова его откидывается на твердую поверхность, он смотрит на потолок, на осыпающуюся штукатурку.  — Открой рот, — скомандовал Патрик, почти ласково.  Парень звонко всхлипывая, подчинился. Его губы мелко задрожали. Патрик ухмыльнулся. Он приставил большой палец к нижней губе Уилла и начал давить. Не сильно, но настойчиво. Разминал ее, как тесто, двигая взад-вперед. Байерс чувствовал шершавую кожу пальца, грязь под ногтем. Отвращение подкатило к горлу кислым комком. — Ну вот, — прошептал Патрик, и в его глазах вспыхнуло что-то лихорадочное, ненормально радостное. — Вот так. А потом МакКинни набирает в рот воздуха, его щеки раздуваются, и он, не отрывая взгляда, плюет. Слюна, теплая и густая, шлепается Уиллу прямо в полуоткрытый рот, растеклась по нижней губе, закапала на подбородок. Часть ее, солоноватая, скользнула внутрь. Парень замер. А потом, к своему вечному, выгрызающему душу стыду, он сглотнул. Просто рефлекс. Сглотнул чужую слюну, потому что в этот миг он понял, что это конец. Если его не будут бить ногами, то значит такова цена. Маленькая, унизительная плата за то, чтобы выйти отсюда целым. Он почувствовал… благодарность. Острую, тошнотворную. И эта благодарность была в тысячу раз ужаснее, чем сам плевок. Интересно, он родился таким сломанным и неправильным, или же это Генри влил в Уилла такую грязь?

Now

      Вернувшись в салон «Вольво», Байерс понял, что задыхается. Короткие, хриплые вздохи рвались из его груди. Та самая щека, куда прикоснулся Майк, горела. Он посмотрел на замершего в нелепой позе незнакомца. В мозгу проскочила мысль, четкая и ледяная: этот рот, в который плевал МакКинни, который делал нехорошие штуки с Генри, и ещё многое другое — его Уилер сейчас поцелует? Этот богатенький придурок, который выглядит так, будто его привезли на другую планету. И странное, абсолютно новое чувство — нежелание. Не потому что жалко себя, а потому что Майк, даже будучи «клиентом», в своей панике не выглядел плохим. Выглядел потерянным. И от этого было ещё хуже. — Поцелуи в губы… — промямлил он, с силой выталкивая из себя слова. — Они запрещены. Без обсуждения. Незнакомец медленно отодвинулся назад, на своё место. На его лице было странное выражение — не злость, а скорее растерянное разочарование, как у ребёнка, которого отчитали за попытку обнять незнакомую собаку. Он кивнул. — Да, конечно, прости. Я… эм… — он махнул рукой, сдаваясь. Наступила новая, ещё более густая неловкость. Уилл почувствовал, как «Билл» снова наполняет его, как холодная вода. Он отодвинулся, оценивая обстановку. Машина, хоть и просторная для своего класса, всё же тесновата. — Вам нужно откинуть сиденье, — сказал он без интонации. — Или лечь поперёк. Как вам удобнее. Майк, покорный, дёрнул за рычаг, и спинка водительского кресла откинулась. Он лежал теперь почти горизонтально; его длинное тело выглядело нелепо и напряжённо. Байерс повернулся к Уилеру, его взгляд стал пустым, профессиональным. Уилл сдвинулся на сиденье, устроившись удобнее, потер плечом щеку, пытаясь стереть призрачное ощущение того поцелуя. Его движения были отточенными, лишенными лишней суеты.  Он положил ладонь на джинсы незнакомца, чуть выше колена, почувствовал под тканью напряжение мышцы. Затем медленно, плавно, без давления повёл руку вверх, к паху. Под его ладонью тело Майка вздрогнуло, как у загнанного зверя. Парень почувствовал тепло, исходящее от него, и… твёрдость, начинающую проступать сквозь ткань. Уилер ахнул — коротко, беззвучно. «Новичок, — фыркнул внутри Уилл. — Настоящий новичок» . Глаза Майка, такие беспокойные, вдруг замерли, уставившись на парня, но будто не видя его. Зрачки расширились, поглотив почти всю радужку, превратившись в чёрные, бездонные дыры на его веснушчатом лице. Дыхание участилось — поверхностное, шумное в тишине салона. Вот оно. Ожидаемая реакция. Но даже она была другой. Не похотливой, а… дикой, неконтролируемой. Уилл потянулся к ремню. Пряжка была холодной. Но прежде чем он успел её расстегнуть, Майк снова дёрнулся. Его длинные, тонкие пальцы налетели на пряжку, отстраняя руку Байерса. Я сам — словно говорило это движение. Но пальцы незнакомца дико дрожали. Они бились о металл, скользили и не могли попасть в цель. Это было больше похоже на панику, нежели на сладостное волнение. Чистую панику человека, который не знает, что делает, но уже не может остановиться. Парню, против его воли, стало почти жаль этого высокого, неуклюжего идиота. Наконец — щелчок. Ремень распустился. Дрожащие пальцы расстегнули пуговицу, потянули за молнию. Шипящий звук казался невероятно громким. Уилл наклонился. Он ещё не касался — просто занял позицию. И в этот миг его накрыло новой волной осознания. Всё было не так. Совсем не так. Не было тяжёлого, спёртого запаха немолодого тела. Не было отдушки дешёвого одеколона, перебивающей запах пота. От Уилера исходил запах — чистого хлопка, того самого мыла, да, и пота тоже, но другого. Острого, мускатного, молодого. Не душившего, а… терпкого. Это сбивало с толку. Делало происходящее не просто транзакцией, а чем-то личным. Почти интимным. И от этого стало страшно. Потому что интимность — это враг. Это дверь, через которую лезут воспоминания и боль. Страх — настоящий, острый — скользнул по позвоночнику Байерса. Он был не готов к этой разнице. Это ломало все его защитные механизмы. И тогда Майк коснулся его. Не грубо и не требовательно. Его длинные, всё ещё дёргающиеся пальцы медленно впутались в тёмно-каштановые волосы Уилла. Касание было лёгким, почти невесомым — скорее попыткой удержаться, найти опору в этом падении, чем контролем. Прикосновение ударило по парню током. Прямой, болезненный разряд — от макушки до копчика. Глаза его сразу наполнились водой: реакция тела, мгновенная и предательская. Из глубины, из запертых подвалов его души пробилась тоненькая струйка удовольствия. Потому что это было касание. Не удар, не щипок, не болезненное сжатие. А просто… касание. Это можно было назвать лаской?  Незамысловатая, неумелая, но человеческая. Та, которой ему не хватало, наверное, с тех самых пор, как заболела мама, а может, и раньше. И снова память, коварная и безжалостная, выбросила обломок.

***

Руки Генри Крилла на его голове. Не в волосах, а на самой макушке, тяжелые, теплые. Они лежали там, пока Генри что-то говорил своим бархатным, убаюкивающим голосом в душной, заставленной книгами каморке при школе. Слова были странные: «— Я могу быть тебе другом, Уилл. Настоящим другом. Мы сможем делиться секретами. Только мы двое. Это будет наша… особая связь ». А одна рука сползала ниже, к шее, большой палец водил по линии челюсти. И внутри юного Уилла что-то сжималось в холодный комок. Инстинкт кричал:  «НЕТ. НЕ ТАК. ЭТО ПЛОХО. ЭТО ВСЁ НЕПРАВИЛЬНО». Но тут же подползали сомнения, липкие, как паутина. Ведь Генри добрый, и такой умный. Он единственный, кто с ним разговаривает, как со взрослым. Кто хвалит его рисунки. Может, это и правда… просто такая дружба? Может, это Байерс сам что-то не так чувствует? Может, он… извращенец, раз ему так неловко?

***

Слеза, горячая и солёная, скатилась по щеке парня и упала на тёмную ткань джинсов между ними. Он был благодарен капюшону, который навалился сейчас на затылок и скрыл его лицо. Его дыхание стало прерывистым. Он завис в этом положении, в сантиметрах от цели, раздираемый на части прошлым и настоящим. Отвращением — и жалкой, голодной благодарностью за простое прикосновение к волосам. Мир сузился до дрожи в пальцах незнакомца, вплетённых в его пряди, до собственного бешеного сердцебиения, до запаха чужого молодого страха и смутного желания. Он не мог двигаться. Он был парализован этим внезапным пониманием: сегодня всё идёт не по плану. Сегодня что-то сломалось. Уилл пытался дышать. Воздух входил в лёгкие прерывистыми, мокрыми спазмами, а выходил со сдавленным всхлипом, который резал ему горло, как битое стекло. Он вытер лицо рукавом толстовки — жест был резким, злым, будто он хотел стереть не только слёзы, но и кожу, и всё, что под ней. Но руки дрожали, пальцы плохо слушались. «Билл» развалился на куски, как старый пластиковый манекен, брошенный в костёр. Остался только Уилл. Маленький, испуганный, гадкий Уилл, который даже этого не может сделать нормально. Даже продать себя за двадцать пять долларов. Он был бракованным товаром. Сломанной игрушкой, которую теперь даже развратному мужику в плохом настроении не захочется. — Простите, — прохрипел он, не глядя на Майка. Голос был гнусавым от слёз. — Сейчас… сейчас всё будет. Просто дайте секунду. Он снова потянулся вперёд, пальцы нащупали край хлопковых трусов Уиллера, и эта обыденная деталь — мягкая ткань, резинка — почему-то вызвала новый приступ стыда. Всё шло не по сценарию. В его сценарии не было слёз, не было этой тряски в руках, не было этого дурацкого, нелепого чувства, что он всё портит. Он должен уметь это делать. Это единственное, что у него получалось.  Единственный товар, который у него был. И он не мог его даже нормально всучить. — Боже, перестань, — застонал незнакомец, и его голос прозвучал не грубо, а с какой-то надломленной, хриплой нежностью, которая была в тысячу раз хуже.  Его длинные пальцы обхватили запястья Байерса — не чтобы удержать, а чтобы остановить. Прикосновение было бережным, почти робким. Парень попытался вырваться, но сил не было. Майк, не отпуская, притянул его руки к лицу. Он прижал ладони Уилла к своему лбу — горячему, слегка влажному. И начал медленно, монотонно качать головой из стороны в сторону, как раненый зверь. — Блять, — рявкнул Уилер в его ладони. — Это же… это же похоже на какое-то насилие, понимаешь? Это как будто я тебя… я не знаю. Я не могу так, я не насильник. Ты… ты плачешь. Чёрт возьми, всё это чертовски странно. Слова «насилие» и «плачешь», произнесённые вслух в этой тесной, пахнущей страхом машине, стали тем последним толчком. Плотина внутри парня рухнула окончательно. Рыдания вырвались наружу — не тихие всхлипы, а глухие, судорожные спазмы, которые сотрясали всё его худое тело. Он плакал не только из-за этой минуты. Он плакал из-за всего и одновременно ни из-за чего. Из-за тяжёлой руки Генри на своей голове. Из-за больной, угасающей мамы в доме, который пахнет лекарствами и безнадёжностью. Из-за усталых, пустых глаз Джонатана. Из-за того, что он был таким ничтожным, таким ужасным, таким сломанным, что не мог выполнить даже это. Даже продать себя правильно. Единственное, что он умел — и то он облажался. Он подводил маму прямо сейчас. Каждая секунда этих слёз была украденным у неё мгновением, каждое неправильное движение — предательством. — Я… я сейчас всё сделаю хорошо, — захлёбываясь, бестолково повторил Уилл, пытаясь вытащить руки из хватки незнакомца. — Я умею. Просто дайте мне собраться, пожалуйста. Я сделаю всё как надо. — Нет, — сказал Майк твёрдо, и его пальцы разжались. Он отстранился, и в полутьме Байерс увидел, как его лицо, ещё недавно алевшее от смущения, стало бледным, почти серым. Уилер потянулся к своей ширинке, быстрыми, резкими движениями застёгивая её, затем щёлкнул пряжкой ремня. Звук был громким, финальным, как хлопок книги. — Нет, Билл, хватит. — Эй, слушай, — заговорил вновь незнакомец, и его тон сменился на странный, успокаивающий. Он завёл машину — не для того, чтобы ехать, а чтобы включить печку. Тёплый воздух потянулся из дефлекторов, осушая влажные дорожки на щеках. — Всё в порядке, абсолютно. Просто… выдохни. Ты… ты давно этим занимаешься? Вопрос повис в воздухе. Парень, всё ещё всхлипывая, уставился в тёмное пространство между сиденьями. Его разум, затуманенный паникой, слабо ухватился за эту соломинку — простой вопрос. Не требующий эмоций, просто факты. — Нет, — качнул головой он, вытирая нос рукавом. — Не очень. — А… а почему? — Майк спрашивал осторожно, будто разговаривал с диким, напуганным животным, которое могло в любой момент броситься на стекло. — Если не секрет, конечно. Мне просто интересно. «Интересно». Никто никогда не интересовался. Клиентам было интересно одно. Робин кричала и злилась, но не спрашивала «почему» — она и так всё знала. Что-то в тоне Уилера — эта натянутая, неуклюжая забота — задело какую-то потайную струну. Может, отчаяние или просто усталость от постоянной лжи. — Мама болеет, — коротко сказал Уилл, глядя на свои колени. — Лекарства дорогие. А Джонатан… Мой брат, он и так всё на себе тянет. Он замолчал, испугавшись собственной откровенности. Главное — тут не вскрывать полностью свою грудную клетку и вывалить все внутренности. Это была лишь доля правды, всё остальное он обязан был унести с собой в могилу. — Меня… — он сглотнул ком в горле. — Меня на самом деле зовут Уилл. Он выпустил это в тесный салон, где ещё витали призраки его рыданий. Словно отдал незнакомцу крошечный кусочек себя — настоящего, не «Билла». Майк обернулся, и в его широко раскрытых глазах Байерс увидел не насмешку, а что-то совершенно иное. Искреннюю, почти детскую радость. Как будто ему подарили не имя, а ключ от сокровищницы. — Уилл, — повторил Уилер, как бы пробуя звук. — Хорошее имя. Спасибо, что сказал. Незнакомец неморгающе уставился прямо в глаза парню. Его взгляд был таким тёплым и настойчивым. Парень заметил, что глаза незнакомца были отнюдь не чёрные дыры, а скорее застывающая в темноте янтарь. И в чужом взгляде было какое-то пронзительное внимание, от которого Уиллу стало одновременно жутко и… спокойно. Будто на него набросили тяжёлое, но сухое одеяло после долгого пребывания на холоде. Он не выдержал этого взгляда. Отвернулся, сжавшись ещё сильнее. — Отвези меня обратно, — тихо, но чётко попросил Байерс. Наверное, уже было бессмысленно быть деловитым. — На заправку, пожалуйста. Майк замер на секунду. Его лицо снова стало растерянным, будто он только что нашёл что-то ценное и тут же его уронил. Он хотел что-то сказать — видно было по движению губ, по напряжению в глазах. Но в итоге просто кивнул. — Хорошо, — тихо сказал он. — Хорошо, Уилл. Он завел двигатель. «Вольво» плавно развернулась и поползла обратно к трассе, к мертвенно-белому свету «Криттерс». Путь занял не больше двух минут, но они показались вечностью, наполненной густым, неловким молчанием, из которого сочился стыд и невысказанные слова. Машина остановилась на том же месте, у покосившегося знака. Велосипед парня все еще стоял там, как верный, уродливый пес. Уилл потянулся к ручке двери, его движения были резкими, порывистыми — он рвался вырваться из этой капсулы стыда и странной, непонятной теплоты. Рука Уилера легла ему на плечо. Не хватала, а просто мягко легла. Но прикосновение было настолько неожиданным, что Байерс привычно замер. Пальцы Майка сжались, через ткань толстовки чувствовалась их интенсивность, почти болезненная серьезность этого касания. И тут же другая рука незнакомца сунула ему что-то в карман толстовки. Быстро, почти украдкой. Парень взглянул вниз. В полутьме он увидел не одну зеленую бумажку, а несколько. Скомканных, теплых от чужой руки. — Нет, — автоматически сказал Уилл, пытаясь вытащить деньги. — Ты не… я же ничего не… — Возьми, — перебил Майк. Голос стал жёстким, почти командным, чересчур настойчивым. Он сжал ладонь Байерса вместе с купюрами в своём кулаке. — Ты слышишь? Возьми, на лекарства, на что угодно. Просто… не возвращайся сюда. Хотя бы сегодня.  — Спасибо, — выдавил он, и голос снова подвел его, задрожал. Он выскользнул из машины, и холодный воздух обжег его влажное лицо. Парень сделал шаг к своему велосипеду, потом обернулся. Уилер  смотрел на него через стекло. Он что-то говорил, может, «береги себя», может, «до встречи», но звук не проникал наружу. Его губы просто шевелились в полосе света от фонаря, и лицо его было серьезным, почти скорбным. Уилл развернулся и быстро пошел к «манглу». Его пальцы судорожно сжимали деньги в кармане. Он сел на седло, оттолкнулся, и только проехав метров пятьдесят, осмелился оглянуться. Серая «Вольво» все еще стояла там. Почти памятник этому безумному, слезливому и нелепому вечеру. Затем фары мигнули, и машина медленно, нехотя, тронулась с места, растворилась в потоке редких фар, увозя с собой Майка Уилера, его веснушки, дрожащие пальцы и непонятный, пронизывающий взгляд. Байерс остановился под сенью огромного дуба у обочины. Дрожащими руками он достал из кармана смятые купюры. Два зеленых портрета. Сорок долларов. Он разгладил их на своем колене, смотря с недоверием, почти с благоговением. Они были настоящими, и пахли новой машиной, дешевым мылом и чем-то еще — может, просто надеждой. Он прижал их ко лбу, чувствуя шершавую бумагу на коже. Сегодня он их не заработал. Ему их подарили! И в этом подарке, в этой странной, вымученной милости веснушчатого незнакомца, было что-то такое, от чего ком в горле снова стал подкатывать.  Но теперь это были не слезы отчаяния. Это было что-то другое. Что-то непонятное, щемящее и пугающее, как тот самый взгляд в темноте салона. Уилл сидел так несколько минут, слушая, как ветер шелестит листьями дуба и как его собственное сердце медленно, тяжело бьется в груди, отбивая новый, незнакомый ритм.