И пал на меня свет

      Телефонный звонок вломился в дом Байерсов тихим предобеденным кошмаром. Уилл вздрогнул всем телом, сердце рванувшись в горло, сжало его ледяной рукой. Он стоял на кухне, мыл чашку, и звук был таким резким, таким личным вторжением, что он чуть не выронил ее. Руки сами в ту секунду вспотели. Звонки в этом доме никогда не несли ничего хорошего. Это были или работодатели Джонатана, или врачи, или… Или кто-то еще, чьи звонки не хотелось бы получать. — Слушаю, — его голос прозвучал чужим, надтреснутым шепотом, полным ожидания удара. Парень прикусил ноготь большого пальца, из-за всех сил прислушиваясь к звукам на той стороне связи. — Уилл! Привет, это я — Дастин! Помнишь? — после недолгой паузы из трубки вырвался поток жизнерадостной, неудержимой энергии, такой контрастной Уиллову страху, что у того на миг дыхание в горле застряло. — Ты дома, супер! Значит, не передумал насчет сегодня? «Насчет сегодня?». Слова ударили по сознанию и он сначала растерянно промычал, а затем и ахнул. Нечто настолько абстрактное и пугающее, что Байерс почти успел вытеснить ту вчерашнюю договоренность из мыслей, погрузившись в привычную рутину страха и забот. — Я… нет, — выдавил Уилл, чувствуя, как язык заплетается, по-глупому не слушается. — Нет, не передумал. — Отлично-отлично-отлично! — затараторил Хендерсон, и парень мысленно увидел, как тот почти что подпрыгивает на месте. — Значит, сегодня, ровно в семь. Мой адрес: Черри-Лейн, 4811. Это недалеко от старой средней школы, увидишь такие все одноэтажные домики, как игрушечные. Наш — зеленый, с почтовым ящиком в виде ракеты, я его сам красил, не пропустишь. Записал? Байерс молча кивнул, потом, спохватившись, что его не видят, пробормотал: — Да, Черри-Лейн — 4811. Синий и с ракетой. Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку его гроба спокойствия. Нервозность уже начала понемного тревожить его тело. — Добраться сможешь? — голос знакомого существенно помрачнел. — Мы бы, конечно, забрали, но наш единственный друг с колесами сегодня выбыл из строя. Семейные дела какие-то неприятные. Так что, извини, придется пешком или еще как-то. Городок маленький, впрочем. — Я… я дойду, — поспешно договорился Уилл, уже желая только одного — положить трубку, прекратить этот поток, вернуться в знакомую, пусть и ужасную, тишину. — Конечно дойдешь. Ну, да ладно! И не опаздывай к величайшему приключению. Ровно в семь! Раздался звонкий щелчок, а после и длинная рябь гудков. Парень перевел дыхание и медленно, будто в трансе, опустил трубку. Ладошки были насквозь мокрыми и ледяными. В ушах появился звон. Не от громкого голоса нового знакомого, а от внутренней тревоги, взвизгнувшей на недосягаемую высоту. Оставшиеся до семи часы растянулись в мучительную пытку ожидания. Байерс и ни подозревал, что в нем есть такое чувство нетерпения. Он пытался заниматься делами — перемыл уже чистую посуду, трижды переложил вещи в комоде, сел рядом с Джойс, но не мог усидеть на месте. Его ноги сами подбрасывали его, заставляли ходить по комнате, как хищник в клетке. Внутренняя тревожность охватывала всё его существо всецело. Спазмы в желудке Уилла заставляли каждые десять минут сгибаться в позвоночнике. Мысли, пульсировали одной и той же навязчивой мелодией: «Они увидят всё, и поймут. Они почувствуют, что со мной что-то не так. Что я сломанный и совершенно заляпанный грязью. Они отвернутся от меня. Или, что хуже, — пожалеют». Он посмотрел в мутноватое зеркало ванной. Бледное лицо, большие красноватые глаза с темными кругами, перекусанные сотню раз губы, сжатые в тонкую белую полоску. Он выглядел как призрак. Как существо, не созданное для громкого смеха в гостиной, для дружеских подколов и для совместных игр. Он был создан для тишины, для молчаливых транзакций в темноте у заправки. Мысль о том, чтобы принести этот свой затхлый, пропахший страхом и стыдом мир в чистый, яркий дом Дастина, казалась совершенно кощунственной. Но Байерс всё равно вышел. Потому что пообещал. Потому что где-то в глубине, под толщей льда, теплился крошечный, дрожащий огонек надежды. На что? Он не знал. Просто на то, чтобы не быть одному. Отвлечься от всего дерьма, хоть бы на пару часов. Парень нашел дом без труда. Действительно синий и со странным почтовым ящиком. Ракета смотрела в небо, и Уиллу чудно захотелось в нее забраться и улететь. Он стоял на брусчатой дорожке перед домом минут пять, а может, десять. Байерс как-то потерял счет времени, но ноги стали ватными. В груди колотилось что-то тяжелое и почти живое. Каждый огонек в окне казался осуждающим взглядом. Он слышал изнутри приглушенный смех, чужой и такой свободный. Его горло сжалось и парень развернулся, сделав шаг назад, потом замер. Какой же он трусливый, ничтожный, даже этого не может сделать. Дверь с грохотом распахнулась. — Уилл, ты пришел! Я уже задумался о том, что ты передумал! — Хендерсон вылетел на крыльцо, подобно шаровой молнии, на ходу придерживая кепку на макушке. Лицо знакомого сияло такой искренней, неомраченной радостью от самого факта его присутствия, что Уилл внутренне сжался сильнее. Этот свет добра был слишком ярким и ослеплял. И тогда Дастин сделал это. Он слетел со ступенек и обхватил парня в объятия. Полноценные, крепкие объятия. Для Байерса в секунду это действие не стало простым жестом дружбы. Это была ловушка, непонятная клетка. Его тело окаменело. Мышцы живота и спины сжались в стальной панцирь. Руки повисли плетьми, дыхание болезненно перехватило. Последний раз, кроме семьи и подруги, его так обнимал… он даже не мог вспомнить. Может, никто? А те прикосновения, что были — Генри, клиенты — не были объятиями. Они были захватом, обладанием, насилием. Его мозг, перепуганный, выдал сигнал алой тревоги: Опасность! Захват! Опасность! Хендерсон, ничего не замечая или делая вид, отцепился, схватил его за рукав и поволок в дом. — Заходи, не стой на пороге! Ребята, он здесь! Гостиная предстала перед ним не комнатой, а полем битвы, на котором Уиллу предстояло либо погибнуть, либо, по какому-то невероятному чуду, выжить. Постеры смотрели на него жуткими лицами. На полу валялись подушки, как трупы после веселой резни. На столе — пицца, чипсы, банки — следы пиршества, к которому он не имел отношения. Стоило ему остановится в узком дверном проеме, как он сразу же — не увидел, а даже скорее ощутил незнакомые взоры. Парень почувствовал, как земля уходит из-под ног. На большущем диване сидело двое ребят, явно их ровесников — рыжая девчушка и темнокожий парень. — Так, слушайте все! — Дастин встал рядом с ним, как экскурсовод перед особой диковинкой. — Это Уилл Байерс. Я его лично проверил — вменяемый, с чувством юмора. А это, — он широкий жест, — наша партия. Вернее, большая её часть — Макс Мэйфилд и Лукас Синклер. Байерс несмело перевел взор к углу дивана, где сидела девушка. Она была вся словно острой, со взглядом, который сканировал его, как рентген. В её голубых глазах Уилл прочитал привычную для себя стену — недоверие, оценку, готовность дать отпор. Это было знакомо, даже утешительно. Парень моргнул и посмотрел на Синклера. Тот глядел иначе. Не оценивающе, а наблюдающе. Как на сложную задачу. Как на переменную, которая может нарушить хрупкое равновесие группы. Его лицо было серьезным, почти нахмуренным. Байерс едва видимо поежился и скрестил руки на груди. Кончики пальцев сами собой стали утешающие водить по ткани рубашки на локтях. Хендерсон приблизился к друзьям, и понизив голос до драматического шепота, обратился уже к ним, явно желая, чтобы не услышал Уилл. — Господи, ребята… давайте полегче, а? Он… он не такой, как вы, грубияны. Он потише и помягче. Так что давайте без дебильного напора с порога, ладно? А то спугнете, мне итак не хватает адекватного человека в компании. Эти слова, сказанные из лучших побуждений, все равно вонзились в парня, как нож. Они как-то косвенно подтверждали его худшие опасения. Он — Другой, дефектный. Тот, с кем нужно обращаться в белых перчатках, как с хрупким, треснувшим фарфором. Жар стыда залил его шею и уши. Парень нервно ущипнул себя за локоть и тяжело сглотнул. — Мы и не собирались, — бесшумно пробурчал ему в ответ Синклер. Он поднял взгляд на Байерса, и теперь уже он стал чуть мягче. Но в нём также оставалось та самая осторожность, которую Уилл ненавидел больше открытой враждебности. — Привет, — обратилась к нему Макс, суховато, но всё же дернула неоднозначно уголком рта. Девушка закинула горсть чипс себе в рот и хлопнула чистой ладонью по дивану. — Садись же. Стоишь как на собеседовании. Голос у нее был хрипловатый, такой прямолинейный. В ней вообще не ощущалось слащавости, одна честность. Парень опустил руки по бокам и сделал шаг, потом еще один. Его движения были скованными, роботоподобными. Он не приблизился к дивану, но опустился на край свободного кресла напротив, боясь занять слишком много места. Руки сцепил на коленях в тугой, белый от напряжения узел. Байерс не мог заставить себя посмотреть им в глаза. Его взгляд рассеяно блуждал по постеру на стене, по узору на ковре, по своим собственным коленям. — Привет, — выдохнул Уилл, даже для собственных ушей он звучал приглушено, как из-под толщи воды. — Спасибо за… приглашение. Пауза повисла в воздухе, густая и неловкая. Он явно ощущал, как его присутствие разрушает их естественную динамику. Парень был инородным телом. Лукас, наконец, нарушил молчание, его тон был вежливым, но отстраненным: — Так ты, выходит, с Хендерсоном в «Старкорте» пересекся? Он там обычно только Стива видит и все, что можно съесть. Дастин возмущено вскрикнул и кинул какой-то фантик в друга, но тот лишь лениво откинул его от себя. — Да, — кивнул Уилл, не поднимая глаз. — Я был там с подругой. Нас познакомила — Робин Бакли. — А, Бакли! — вскинула голову Мэйфилд. Её веснушчатое лицо помутнело, будто уходя в свои воспоминания, а после разгладилось в одобрении.— Крутая телка. Однажды в школе она знатно приспустила Билли, — девушка осеклась, чтобы ему пояснить. — то есть, моего сводного брата говнюка Билли. И вообще, мы много раз, кажется, пересекались с ней. — Мне стоит начинать говорить всем людям имя Робин, и, может, так я заведу кучу друзей? — неловко хихикнул Байерс, сжимая руки в кулаки. К его удивлению со стороны Лукаса тоже раздался легкий смешок. Он громко сделал влажный глоток из жестяной банки «Coca-cola» и смешно заиграл бровями. — Ну так и заводятся важные встречи, а затем и дружба между такими неудачниками, как мы, — беззаботно пожал плечами Синклер. — Всё взаимосвязанно не так ли, любовь моя? — Боже, начало-о-о-ось… — мучительно застонал Хендерсон вскидывая обе руки к лбу. На лице Уилла невольно расползлась улыбка, когда он увидел, как в отвращении сморщилась Макс. Девушка отпихнула парня в запястьем, а затем с ногами забралась на мягкую поверхность. — Ой, заткнись, ты не сможешь меня замаслить глупыми словечками, Синклер, — отмахнулись Мэйфилд, пальцами обхватывая свою лодыжку. Байерс повернул голову к Дастину, когда тот наклонился к нему передавая содовую. Знакомый со страдающей мимикой, закатил глаза и шепнул ему одними губами «они то встречаются, то расходятся, не обращай внимание», и парень понимающе кивнул. — Но, в каком-то смысле, он прав. — пожала плечами девушка. — Я, например, сдружилась с ними, когда Мистер Кларк обеспокоился, что я как новенькая шастаю одна, и просто вынудил меня ознакомится с их занудным радио-клубом. — она весело развела руками. — Выходит всё взаимосвязано. Байерс задумчиво кивнул, понемногу расслабляясь. Сердце больше не желало пробить ему грудную клетку и вывалился перед всеми кашей на ковер. Он открыл банку, и сделала пару спасительных глотков, избавляясь от мерзкой сухости. — Кстати, насчет радио-клуба… Почему мы с тобой совсем не пересекались в школе, Уилл? — поинтересовался Лукас, слегка хмурясь. Встретившись с его карими глазами, парень медленно очертил кончиком языка острые резцы. Бессознательно делая, чтобы зубы прокусили язык, и он захлебнулся в собственной крови. — Мы же должны быть в одном классе, не? Уилл краем уха услышал, как Хендерсон озадаченно промычал. Вопрос неприятно повис в воздухе. Байерс тяжело выдохнул, надевая бесстрастную маску. — Наверное, потому что, я не ходил в школу. Ну практически, я пропустил много лет, — очень тихо пробормотал он. От всеобщего внимания нормально так мутило. — Я был на домашнем обучении, поэтому вот так вот. Все замолкли, и даже нескрываемо переглянулись. — О, — раскрыл рот Дастин. — Понятно, бывает. У меня младший кузен тоже на дому, аллергия на школу в прямом смысле, на какой-то материал в здании… — Нет… я не болею, у меня просто были другие причины, — мягко возразил парень. — Я же говорил — «я не крутой, и всё такое». Он даже никак не мог объяснить. Не мог рассказать, что школа после Генри Крилла стала для него тюрьмой, где каждый взгляд учителя, каждое прикосновение одноклассника отзывалось паническим ужасом. Что коридоры стали тоннелями кошмара, а классы — камерами пыток воспоминаний. Домашнее обучение было не выбором, а бегством. Единственным способом не сойти с ума. Это предложила мама, когда он стал каждый день перед уроками буквально рыдать. Да уж, ну и времечко, тогда Джойс даже тянула его домашнее обучение. Лукас и Макс переглянулись. Они явно что-то уловили для себя в его словах, в легкой дрожи его тела. Конечно, ведь это не было ленью или блажью. Это была настоящая боль. И ребята, похоже, знали, что с такой болью не спорят. — Ничего, — отозвались Мэйфилд, и ее голос был на удивление мягким и успокаивающим. — Реально — все окей, не переживай. Школа — переоцененное дерьмо. Там одни идиоты, но мы конечно, исключение. Девушка улыбнулась, и это была не та острая, колючая улыбка, а что-то теплое, почти сестринское. Уилл на миг застыл, поражаясь её необычной красоте. Она была словно ведьма в эпоху нового времени, которую могли сжечь за её великолепие. — Ага, — поддакнул ей Синклер. — Мы тут сами по себе, в общем-то. И знаешь, действительно не волнуйся. Чужак чужаком… — он кивнул в сторону девушки, — когда появилась Макс, наш самопровозглашенный «лидер» чуть с катушек не съехал. Вечно ныл, что, мол, теперь точно конец партии, что будем только про девчачьи штучки сплетничать. Но ничего, справились, как и с тобой справимся. Потому что ты, и правда, вроде нормальный. Никак не выпендриваешься или просто раздражаешь. «Я — нормальный?» Это слова, сказанное Лукасом без тени иронии, было как глоток чистого воздуха для человека, задыхающегося в дыму собственной ненормальности. Хендерсон широко ухмыльнулся, видя, что всеобщий лед тронулся, не выдержал. — Так может, начнем уже? Я Уиллу все правила, все классы поведаю… — Хендерсон, заткнись, — процедила Макс. — Сегодня мы не будем играть, только знакомство. Каково будет Уиллу играть, когда он нас так чертовски мало знает, подумай, а? Да и без нашего верховного зануды и так карт на руках нет. А без него играть, как бы я не хотела это признавать, но это — все равно что пиццу без сыра есть. Бессмысленно. — Верховный зануда? — не удержался парень, перекатывая банку в ладонях. — Ага, — кивнул Дастин с комической скорбью. — Наш четвертый, он же наш Мастер Подземелья — Майк. Про него я тебе и сказал, что он на машине. В следующий раз Майк обязательно будет. Он тебе должен понравится. Немного колючий, но если разберешь его броню — золотой человек. От тебя, Уилл, я уверен, что он будет прям в восторге. Майк. Имя прозвучало для Уилла как далекий гром. Оно не вызвало немедленной ассоциации. В Хоукинсе могло быть много Майков. Его мозг, перегруженный новыми впечатлениями, просто записал имя как еще одну деталь этого нового, сложного мира. Перед глазами промелькнуло размытая фигура странного клиента, но не удержавшись, тут же развеялась. Вечер тек дальше. Они говорили о комиксах (Лукас оказался ходячей энциклопедией по «Людям Икс»), о дурацких соседях Дастина, о том, как Макс учила Лукаса кататься на скейте, и он сломал руку. Парень слушал, и понемногу невероятное происходило: узел в его животе начал развязываться. Его плечи совсем опустились, а пальцы разжались. Он даже взял несколько чипсов, когда Макс настойчиво сунула ему миску под нос. Он не смеялся громко, но улыбка иногда касалась его губ — робкая, удивленная собственным существованием. Он был среди них. Его не тыкали палкой, не использовали. Не требовали от него ничего, кроме того, чтобы он был. Просто был. И в этом «просто быть» была такая невероятная, доселе неведомая роскошь, что у него снова запершило в глазах. Он отвел взгляд, смахнув незаметное предательское пятнышко влаги с ресниц. Когда часы на полке в гостиной у Хендерсона показали без двадцати девять, Уилла пронзила острая, знакомая мысль, холодная как лезвие ножа: Работа. Весь вечер он существовал в каком-то нереальном, парящем состоянии. Смех, чипсы, споры о вымышленных мирах — все это было плотной, теплой пеленой, окутавшей его и на время заглушившей фоновый гул его реальности. Но реальность, как любая неотразимая сила, напомнила о себе внутренним спазмом. Он вспомнил об оставшимся в баночке для лекарств деньгах — они таяли с устрашающей скоростью. Джонатан завтра будет смотреть на него этим пустым, выгоревшим взглядом, в котором будет вопрос, на который Уилл не смог бы ответить: «Когда это прекратиться?». И Джойс… ее кашель сегодня утром был очень неважным. Радость, такая хрупкая и новая, сменилась знакомым, тошнотворным чувством долга, смешанным со стыдом. Он сидел среди этих хороших, нормальных людей, и внутри него уже зрел план: выскользнуть, поехать к заправке, снова стать «Биллом». Это было чудовищным предательством — и по отношению к ним, и по отношению к тому крошечному ростку «нормального Уилла», что едва проклюнулся сегодня. Но нужно было действовать. Он поднялся с кресла, на которой сидел, его движения снова стали скованными. — Мне… мне пора, — пробормотал он, избегая глаз. — Мама одна, ей нужно дать лекарств перед сном. Парень не совсем соврал, просто недоговорил, но даже от этого сделать стыдно. Дастин скорчил драматическую гримасу разочарования. — Уже? Мы же еще даже не обсудили, кто круче — Халк или Тор! — Оставь его, Хендерсон. Даже я устала от этого дерьма, — закатила глаза Мэйфилд, поднимаясь с дивана. Она потянулась, и ее позвоночник хрустнул. — У всех дела, я тоже пойду. У нас, кстати, по пути, Байерс. Уилл удивленно моргнул. — По пути? — Ага, — улыбнулась девушка. — Дастин сказал, что ты живешь чуть дальше леса, в тех старых домишках. А я на окраине, за трейлерным парком «Санрайз», это практически одна дорога. Байерс кивнул, не в силах возразить. Мысль о том, чтобы ехать обратно в темноте одному, даже половину пути, после такого эмоционального всплеска, теперь казалась невыносимой. А с Макс… с Макс было удивительно нестрашно. Попрощавшись с Дастином и Лукасом (Лукас сказал: «Не пропадай, было реально приятно познакомиться», и это прозвучало как приказ, но приказ заботливый), они вышли в прохладную осеннюю ночь. Воздух был свежим, пахнущим кострами и гниющими листьями. Девушка выкатила из-за дома свой скейтборд. Но, увидев велосипед Уилла, просто хмыкнула, упершись одной ногой на доску, они поехали рядом, медленно, не спеша. Сначала ехали молча. Парень кожей чувствовал неловкость, но она была иного рода — не та паническая тишина, что была в начале вечера, а тишина двух людей, которые еще не знают, о чем говорить, но уже чувствуют какую-то связь. Ее молчание не было тяжелым. Оно было просто… уютным? Будто он находился, рядом с братом. — Я недоговаривала про Робин… — начала Мэйфилд, легкий ветерок колыхал выбившие из косы пряди, создавая вокруг её головы ореол. — Да? — осторожно поднял бровь Байерс. — Бакли, наехала на моего свободного брата, когда мы только-только начали общаться с Лукасом, — продолжила она. — Билли тот ещё козел, расистский причем. Он устроил сцену, когда ждал меня со школы, это было в седьмом классе, бедный Лукас даже не мог ничего ему ответить, тут то и появилась она. Бакли так обсирала его, что вокруг нас столпились, кажется, километровая очередь. Присоединилась сестра Майка, её тогдашний парень и это был настоящий цирк! Билли с того дня, как подменили, черт возьми. Так что, я рада, что сейчас благодаря ей наша компания расширяется. Уилл тихо усмехнулся. Это была странная, хриплая, непривычная для него самого звук. — Что с ним сейчас? — спросил он, потом испугался, что перешел границу. Но Макс только пожала плечами. — Мама после того, как отчим сдох, запила. Не сильно, но достаточно, чтобы быть вечно уставшей и невключенной. И Билли, — ее голос стал жестким, как сталь. — говнюк, уехал в Калифорнию, как только смог. Даже не оглянулся. Иногда шлет открытки с какими-то дурацкими пляжами. Как будто мы должны радоваться за него. Он в жизни нас за родственников не считал, но открыточки зачем-то шлёт. — Она резко пнула ногой асфальт, подгоняя скейт. — А мы в трейлере. В «Санрайзе». Это звучит весело, да? Солнечный восход. На деле — грязь, вечный запах жареной картошки и соседи, которые орут по ночам. Пиздец, а не восход. В ее голосе не было жалости к себе. Была горечь, злость и какое-то усталое принятие. И в этом парень узнал что-то родное. — Мой отец… — открыл рот он, и слова вырвались сами, подхваченные волной ее откровенности. — Он давно ушел. Но перед этим… он пил и буянил. Последний раз мы видели его полтора года назад, они с мамой говорили про моё поступление в колледж. Они разругались, и Лонни разогнался на машине, в которой была мама. Они разбились, не сильно, но… после этого у нее начались проблемы со здоровьем. А он окончательно просто… исчез. Оставил нам долги и этот дом, который разваливается. Он никогда не говорил об этом так прямо, даже с Робин. Но с Макс это вышло легко, будто они говорили не о самых темных пятнах своей жизни, а о погоде. — Бля, — тихо выдохнула девушка. — Вот же мудак. А твоя мама… сильно болеет? Байерс кивнул, глядя на дорогу перед колесами. — Осколки стекла проткнули легкие, и пошли проблемы со всем здоровьем. У нас нет достаточно денег на страховку, всё что останется бесплатная медицина и свои силы. А работа у Джонатана, у брата, тяжелая, но денег все равно не хватает. Он не сказал, откуда берет остальное. Не мог. Но, кажется, ему и не пришлось. Мэйфилд посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. В ее лучезарных глазах не было жалости. Было понимание, такое же суровое и бескомпромиссное, как и все в ней. — Дерьмо, — произнесла просто она. — Просто полное дерьмо. Знаешь, иногда мне кажется, что мы, такие, как мы… мы живем в каком-то другом мире. Параллельном. Где все сложнее, темнее, и где никто тебя по-настоящему не видит. Ребята… — она махнула рукой в сторону невидимого сейчас Дастина и Лукаса, — они классные. Лучшие. Но у них… семьи. Нормальные. Не идеальные, но целые. Матери, которые готовят ужин, отцы, которые хотя бы есть. Они этого не понимают, не до конца. И от этого иногда… одиноко. Даже среди них. Парень слушал, и его охватило странное, щемящее чувство общности. Он всегда чувствовал себя инопланетянином. А тут он нашел другого такого же, заброшенного на эту враждебную планету. И этот другой оказался рыжей, острой, невероятно сильной девчонкой на скейте. — Да, — прошептал он. — Я понимаю. — А с тобой, — продолжала Макс, и в ее голосе прозвучала почти неловкость, — нам нужно держаться рядом, Байерс. Они ехали дальше, и разговор тек сам собой. О дурацких сериалах, которые смотрели, чтобы забыться, о музыке, которая помогает злиться Мэйфилд, или грустить Уиллу, о том, как странно было сегодня увидеть, что кто-то может принимать тебя просто так. Байерс осознавал, будто знает девушку лет сто. Это было то же ощущение родной души, что и с Бакли, но с другим, более резким, острым вкусом. Они уже миновали трейлерный парк «Санрайз» — унылую равнину из жести и пластика, освещенную редкими желтыми фонарями, — и выехали на более узкую, темную дорогу, ведущую к лесу и его дому. И вот тогда это случилось. Сзади, мягко, почти неслышно, подъехала машина. Большая, темная, американская модель, вероятно, конца шестьдесятых. Она не обгоняла, а просто ехала рядом, чуть сзади, совпадая с их скоростью. Сначала парень не обратил внимания — думал, просто осторожный водитель на плохой дороге. Но потом машина прибавила газа и поравнялась с ними. Из открытых окон хлынул поток тяжелого метала — искаженные гитары и хриплый крик. И смех, мужской и грубый, пьяный смех. По коже Байерса побежали мурашки. Переднее пассажирское стекло опустилось полностью. В темноте салона Уилл разглядел два силуэта. И тогда из окна высунулась голова. Мужчина — лет двадцати пяти. Обесцвеченные коротко-стриженные волосы и массивная челюсть. И широченная ухмылка, от которой у него кровь застыла в жилах. Виктор. Память ударила обухом: темный салон другой машины, много месяцев назад. Тяжелые, пахнущие пивом и потом руки, сжимающие его голову так сильно, что в висках пульсировала чистейшая боль. Хриплый шепот: «Глотай, сучка, глотай глубже». И ощущение, что он вот-вот задохнется, что этот мужчина просто заберет его жизнь здесь и сейчас, как какой-то использованный одноразовый предмет. Байерс тогда вырвался, выплюнув, и Виктор лишь злобно рассмеялся, швырнул ему двадцать долларов и сказал: «В следующий раз будешь послушнее». Он ещё пару раз попадался ему, и каждый раз ощущался, что ещё чуть-чуть и он сдохнет. И вот он здесь. Его лицо, освещенное приборной панелью, было узнаваемо до тошноты. — Эй, сучка! — гаркнул Виктор, его голос перекрывал музыку. Он смотрел на Макс, его глаза скользнули по ее фигуре с наглым, оценивающим интересом. А затем он всем своим вниманием впился в Уилла. — Не узнала? Давай, остановись, пообщаемся! У меня тут друг есть, соскучился по теплой компании! Обслужь нас взаймы, а? Слова вонзились в парня, как ледяные иглы. Он не просто узнал Виктора — он узнал тональность. Ту самую, что использовали по отношению к нему. Ту самую, что превращала человека в вещь. Его тело отреагировало раньше разума: его пронзил холодный пот, такой обильный, что рубашка мгновенно прилипла к спине. Велосипед под ним закачался. Внутри все сжалось в один сплошной, панический комок. Он не мог дышать, не мог пошевелиться. Парень просто плыл, уставившись в темноту перед собой, надеясь, что это сон, кошмар, что вот-вот проснется. Мэйфилд же даже не замедлилась. Девушка вернула голову к машине, и на ее лице расцвела такая яростная, такая леденящая кровь улыбка, что даже Байерс, в своем ступоре, почувствовал жуть. Ее глаза сверкнули в темноте, как у хищницы. — А пошел ты нахуй, мудила вонючий! — крикнула она, и ее голос взвился до пронзительного, металлического визга, полного чистой, неразбавленной ненависти. — Видишь это? — Она резко подняла руку и показала им средний палец, вытянув его так, будто это было реально оружие. — Вот тебе ответ! Гони к такой-то матери, пока я тебе колеса не проколола! Ее реакция была настолько мгновенной, настолько ядерной, что даже Виктор на секунду опешил. В салоне раздался смех его напарника — уже не такой уверенный. Мужчина что-то буркнул, плюнул в сторону дороги (плевок брызнул на асфальт в метре от Уилла), и тогда водитель резко газунул. Машина рванула вперед, ревя мотором, и скрылась в темноте, увозя с собой рокот музыки и грубый смех, который, однако, теперь звучал немного фальшиво. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Парень все еще не мог вздохнуть. Его велосипед медленно остановился. Он стоял, обхватив руль так, что пальцы побелели, и мелко, мелко дрожал. Вся внутренность была одним сплошным вибрирующим комком страха. Он видел перед глазами не дорогу, а салон той машины, лицо Виктора над собой, ощущал ту невозможную, удушающую близость. — Эй. Эй, Байерс. — раздалось близко. Девушка подъехала и встала рядом, положив руку ему на плечо. Прикосновение было твердым, но не грубым. — Эти придурки конченые уехали. Давай дыши. Он попытался, воздух вышел в легкие со свистом. Он смущенно кашлянул. — Таких уродов полно. Они разъезжают, ищут, кого припугнуть или облапать. Стандартный набор нищебродов с завышенной самооценкой. Не обращай внимания. — Мэйфилд посмотрела на него, и в ее глазах было что-то странное, нечитаемое. Не то чтобы подозрение… а скорее что-то иное. Глубокое, непроизнесенное знание о том, какого именно рода был его страх. Но она ничего не сказала. Вместо этого она улыбнулась — как-то совершенно мягко, успокаивающе. — Они приняли меня за легкую добычу. Идиоты, я им не по зубам. И тебе не советую таких бояться. От таких надо просто посылать сразу и жестко. Они трусы. Макс приняла это на свой счет. Мысль пронеслась в голове Уилла, неся с собой волну такого облегчения, что у него чуть не подкосились ноги. Да, конечно, они приставали к ней. К рыжей девчонке на скейте. Его панику она могла счесть просто испугом нормального парня перед хамьем. Он отчаянно ухватился за эту версию, как утопающий за соломинку. — Просто… неожиданно, — промямлил он, все еще дрожа. — Ага, — кивнула просто девушка — Ладно, тебе дальше, налево, да? Я тут, в этом переулке. Доедешь нормально? Байерс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Она посмотрела на него еще раз. Этот странный, пронизывающий взгляд, махнула рукой и покатила в сторону своего трейлера, скрывшись в темноте между двумя гаражами. Уилл постоял один на пустынной дороге. Дрожь понемногу отступала, оставляя после себя пустоту и холод. Он посмотрел в сторону, где скрылась Мэйфилд потом в другую — где темнела лента дороги, ведущей к его дому и к Джойс. А потом он развернул велосипед и поехал в третью сторону. Туда, где мертвенный свет неоновой вывески «Криттерс» разрезал ночь, как шрам. Парень ехал по темным улицам, и тени от фонарей падали на него длинными, уродливыми полосами, будто разрывая его на части. Одна часть — та, что смеялась с Дастином, — осталась там, в синем доме с ракетой. Другая — та, что говорила с Макс о боли, — застряла на пустынной дороге. А та, что ехала сейчас, была старой, знакомой, самой настоящей. «Билл» — был холодный, готовый к работе. И эта часть вела его прямо в пасть того самого мира, от ужасов которого только что чудом спасла его новая подруга. Ирония ситуации была настолько горькой, что на глаза снова навернулись слезы, но он смахнул их яростным движением. Слезам здесь не было места. Здесь было место только для пустоты и зеленых бумажек, которые он должен был добыть любой ценой. Даже ценой того хрупкого, едва родившегося в нем сегодня человека, которого, казалось, уже успели полюбить.       Поездка к «Криттерс» была похожа на движение сквозь густую, противную деготь. Каждый оборот педалей давался Байерсу с трудом, будто его ноги были налиты свинцом. И вот он увидел огни стоянки. Уродливые, мертвенные, но такие знакомые. Его взгляд машинально скользнул по стоянке, ища знакомые очертания грузовиков или потрепанных седанов. И в секунду замер. Из легких вырвался ни то стон, ни то вскрик. Справа от заправки, не на самой стоянке, а чуть в стороне, в полосе глубокой тени от огромного вяза, стояла машина. Не темный пикап, не минивэн. Серая, чистая, почти призрачная в полумраке. «Вольво». Парень так резко затормозил, что покрышки его велосипеда завизжали по асфальту. Сердце не просто заколотилось — оно, казалось, вырвалось из грудины и забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Его схватил приступ такой сильной, животной паники, что он чуть не упал на бок вместе с велосипедом. Галлюцинация. Это все из-за перегруза. Из-за Макс, новообретенных друзей, и этого Виктора. Нервный срыв, не иначе. Его тут нет. Его не может тут быть. Уилл зажмурился, потом снова открыл глаза. Машина никуда не делась, она стояла. Точь-в-точь как в тот вечер. Стекло водительской двери было поднято, в салоне — темно. Байерс не видел, кто там. Но видеть ему и не нужно было, он знал — кто это. Это знание прожигало его насквозь, как раскаленный прут.