Безысходность

Холод внутри — я опустошён.

Если не по пути, то куда я шёл?

К небу прибит обломок подъязычной кости. Кошмарно яркий на фоне непроглядной полуночной черноты, но в сущности тусклый. Утомлённый. Чуть чадит светом — пытается подкоптить и без того сожжённый до углей потолок планеты, но ни черта у него не выходит. А потолок этот пустой: звёзды выключили, кажется, в прошлый четверг, и забыли включить снова — та самая знаменитая отменная работа ЖКХ. Зато ветер выкрутили до щелчка — щелчка свёрнутой шеи каждого случайно выглянувшего из лабиринта дворов прохожего. Там, в объятиях подкрошенных временем стен, ещё можно спрятаться, но на проспекте слишком просторно — ветру достаточно места для замаха, и он бьёт. Сильно, больно, прямо в лицо — главный местный задира. До того авторитетный, что никто ещё ни разу не дал сдачи. Кто-то точно пытался. Минхо в нужной степени рассудительный, чтобы понимать, насколько затея глупая: если противник превосходит силой, не имеет смысла размахивать кулаками — надо брать хитростью. Его хитрость — пригоршня прессованного табака в красной картонке. Двадцать порций яда на пачку — двадцать попыток отравить задиру насмерть. Не невесть что, но лучше, чем покорно сносить удары по лицу. Ветру, конечно, от одной обоймы в двадцать выстрелов ни горячо ни холодно, но тут главное методичность и упорство: сегодня двадцать, завтра двадцать, а через несколько лет, глядишь, задира начнёт нездорово кашлять. Минхо вот уже начал, так что яд точно работает. Осталось, ни много ни мало, самому не отравиться насмерть раньше. Этот аспект стратегии нуждается в доработке. Из Минхо в целом так себе стратег: отчислился, не доучившись год; сделал за свой счёт ремонт в съёмной квартире, из которой выгнали ссаными тряпками через пару месяцев; прошёл курсы бармена, чтобы уволиться сразу после испытательного срока. Такой он, весьма рассудительный, критично отчаянный и очаровательно недальновидный. В миру это зовут ебланизмом. Ну, Хёнджин на правах лучшей подружки так зовёт, и даже не получает за это подзатыльники, потому что Минхо с ним, в сущности, согласен. А мама зовёт это юношеской глупостью и от всего сердца верит, что сынок просто ищет себя и своё место в мире. Минхо же, на самом деле, ищет только время на сон и деньги на сигареты. И поди знай, можно ли двадцать пять считать юностью. Наверное. Хотя у Минхо настолько часто простреливает колени... такой себе, в общем-то, из него юнец. Из него хороший пиздострадалец — вот это точно да. Картинный, загадочно шатающийся по ночным улицам с сигаретой, настолько задумчивый, что даже «Мыслитель» Родена уступил бы место на постаменте. Но это только со стороны — в фактах же дельной мысли в черепушке ни одной. Минхо просто тревожный. И курить любит, а балкона к новой квартире не прикрутили. Ну и обломок подъязычной кости на небе красивый, пускай и утомлённый. Дымится светом, жжётся старательно, даже если бессмысленно. Чарующе. Минхо всегда такое притягивало — старательное и бессмысленное. Биться головой в стену, которую не пробьёшь никогда, конечно, глупо, но до чего красивые на ней остаются кровавые разводы! Почти искусство. И искусство Минхо любит, пожалуй, даже сильнее, чем курить. Уморительно получается, если задуматься: Минхо любит то, от чего никогда не дождёшься взаимности. Искусство, сигареты, кофе с лимоном, ночные прогулки, Джисона. С последним обиднее всего. Прочее хотя бы безмолвно позволяет себя любить, но Джисон нет. Джисон отнюдь не безмолвный — кошмарно громкий и отвратительно честный в ответном «Я тебя нет». И честность любят, да, но никогда — так же сильно, как притворство. Второе приятнее. Второе мнимо безопаснее, потому что не так категорично, как абсолютная искренность. А категоричность горчит безысходностью. Кто, чёрт возьми, любит безысходность? Никто. И Минхо не любит, но затягивает её на шее до удушья ненавистным колючим шарфом — удавкой из подарочного пакета на Новый год. От Джисона, кстати. Символизм блядский, будь он проклят. Насколько смешно подарить под куранты собственное сердце, а в ответ получить петлю? Кажется, смешнее приколов жизнь ещё не преподносила. До слёз. И Минхо не просто любит то, от чего не дождёшься взаимности, — он любит то, что грозится его убить. Искренне так любит, отчаянно, самоотверженно — странно, что всё ещё живой. Носит удавку на шее и пулю между зубами, но живой. Мажет непробиваемую стену кровью с черепушки, любуется узорами и снова вперёд лбом, но до сих пор живой. От кого: Сони [Пятница, 23:56] ебать ветерок От кого: Сони [Пятница, 23:56] меня чуть в чечню не унесло пока шел до такси Глупо носить удавку на шее, ещё глупее постоянно её дёргать, но осознавать глупость не равно перестать повторять её снова и снова. «Да, курение убивает», — киваешь и достаёшь из пачки очередную. Человек так устроен, пожалуй: хлебом не корми, дай самому себе ткнуть палкой в колесо. Иначе скучно. Иначе совершенно нечего преодолевать и не из-за чего страдать, а человеку, по подобию распятого, страдать необходимо. Старательно и бессмысленно страдать. Минхо не верующий, но отдувается за всех мучеников.

Кому: Сони [Пятница, 23:57]

Да ладно тебе, лёгкий вечерний бриз, ахаха

Кому: Сони [Пятница, 23:57]

Бодрит

Ветер, и правда, бодрит, хотя оно в полночь совершенно не к месту. В это время впору видеть третий сон, особенно если утро угрожает поднесённым к горлу лезвием взрослых обязательств, но мало ли что там кому впору — Минхо перерезанной глотки не боится. И не вспомнит, когда в последний раз засыпал до полуночи. Это вообще, на его вкус, странно — спать ночью. Ночь слишком хороша, чтобы перематывать. Спокойная, тихая, пахнущая. День либо не пахнет ничем, либо жутко смрадит ответственностью, и хочется закрыть нос, а ночь всегда пахнет одинаково хорошо: так, что меха лёгких раздуваются до трещин. Минхо, кажется, только ночами и дышит на самом деле, а в остальное время лишь неумело имитирует. Он в последнее время многое вынужденно имитирует: улыбки, интерес, аппетит, хорошее настроение. Никто пока не заметил, так что, вероятно, весьма неплохо выходит, но, справедливости ради, замечать особенно и некому. Хёнджин мог бы, согласись Минхо, наконец, увидеться, и Феликс мог бы, будь он на этой встрече вместе с Хёнджином. Мама могла бы, согласись Минхо вырваться к ней на выходные, и бабушка, соберись они заглянуть в деревню. Даже Джисон мог бы, пересекись они где-то, но Минхо дальше соседней улицы не выбирался давно. И не хочется. Ему компании обломка подъязычной кости и задиры-ветра вполне хватает: они хотя бы не задают вопросов — Хёнджин с Феликсом и мама с бабушкой точно бы начали. А Джисон бы не начал, даже если заметил, но он и встреч не ищет с самого Нового года. Джисон дышит полной грудью, живёт жизнь дальше, будто и не было ничего, — всё, как договорились. Минхо тоже, как договорились, но и тут имитирует. У него взаправду плохо получается жить, будто ничего не было: удавка на шее малость мешает. От кого: Сони [Пятница, 23:59] ебал я такую бодрость От кого: Сони [Пятница, 00:04] а еще ебал такси за такие бабки два куска прикинь Договор был простой: дружба важнее односторонних чувств, так что про подаренное под куранты сердце нужно забыть. Кровью не скрепляли (если не считать узоров с черепушки Минхо на бетонной стене), но достаточно знакомы, чтобы знать, что условия никто нарушать не станет. И Джисон не нарушает, если уж начистоту. В договоре про «не дёргать удавку на шее Минхо» не было ни слова, так что Джисон дёргает вполне правомерно. И не специально, думается, но дышать от этого не легче.

Кому: Сони [Пятница, 00:06]

Ну а хули ты хотел в такое время

Вопрос риторический. Минхо знает, чего Джисон хотел: поехать на свидание. Поэтому днём попросил посоветовать вино, а потом скинул свой аутфит на оценку. Как-то вдруг забыл, видимо, что Минхо в вине разбирается так же, как хомяк в ядерной физике, а стиль его ограничивается пятью чёрными футболками и двумя парами джинсов. Всего года три знакомы — легко забыть. И сарказм глупый и пустой, но булькает в горле, сколько ни глотай сигаретный дым. Конечно, именно так и общаются с друзьями: просят советов и делятся всяким. У них всегда так было. Конечно, Джисон ничего плохого не делает, а злиться смысла не имеет, но Минхо постоянно в последнее время (видимо, от трения удавки о кожу) наэлектризован и не злиться не может. Не на Джисона, дело ясное, — только на собственный ебланизм. Хотя на Джисона тоже хочется, но на это нет никакого права. Они друзья, как прежде, — договор, и Минхо сам согласился. Джисон не обязан считаться с его чувствами — он общается, как общался раньше, и так должно быть. Просто это больно. Биться в стену головой, мазать по ней кровью, кашлять от недостатка воздуха — всё это больно. Да, выбрал сам, да, виноват сам, но осознание не обезболивает. Ничто не обезболивает. И Минхо терпит, как до́лжно, старательно и бессмысленно, но у этого есть побочные эффекты. Благо, их отсутствие тоже весьма неплохо выходит имитировать. От кого: Сони [Пятница, 00:08] хотел чтобы таксист за красивые глаза отвез меня бесплатно

Кому: Сони [Пятница, 00:08]

Видимо, ты не в его вкусе, ахаха

Сигарета захлебнулась в луже на дне урны с тихим предсмертным пшиком. Минхо достал следующую и поджёг. Ветер даже не попытался помешать: то ли устал, то ли не успел, то ли решил прекратить тратить силы на придурка с хуёвой стратегией. Но хуёвая стратегия — всё ещё стратегия, и Минхо отступаться не намерен. Вот доработает немного, и тогда местному задире точно не поздоровится. Рано расслабился. Но если в ситуации с ветром есть, что дорабатывать, то в ситуации с Джисоном даже примерной стратегии нет — только старание да бессмыслица. «Я тебя нет». Безысходность. Минхо уцепился за договор, потому что больше было не за что, но дальнейших шагов не сочинил. А ведь шагать куда-то придётся. И дальше, считаясь с условиями этого ебаного соглашения, можно бы, но ведь удавка на шее с каждым движением туже. И Минхо всё ещё живой, как ни парадоксально, однако надолго ли? Да и жизнь вполне может быть хуже смерти, думается. От кого: Сони [Пятница, 00:15] а вот щас обидно было От кого: Сони [Пятница, 00:15] хотя ладно он тоже не в моем вкусе Минхо понятия не имеет, кто во вкусе Джисона, — знает только, что сам он точно нет. Вроде, и лицом вышел, а вот не свезло. Тот, к кому Джисон в ночи едет по оверпрайсу, вероятно, значительно более везучий. Более красивый, талантливый, умный, добрый. Подходящий. Не на роль друга, а на роль того, ради кого тянет купить дорогое вино и покрутиться пару часов перед зеркалом. Минхо вообще на такую роль никогда особенно не подходил. Ради него не наряжались, не срывались по первому сообщению на другой конец города, не тратили на подарок последние деньги. Ради него разве что мылись и затаривались дешёвым пивом в наливайке неподалёку. Не то чтобы его не устраивало — устраивало вполне, но как будто бы именно это о многом и говорит. Неудивительно, что Джисон его нет: Минхо не для любви. Минхо для кинчика под пиво, для покурить за компанию, для поболтать о всяком и спросить совета. Иногда для поебаться. Все его прежние попытки в отношения только из того и состояли, а о любви там никогда не было ни слова. Но тогда и не хотелось, и Минхо не принял бы, даже если предложили. А теперь хочется так, что предложил сам, и всё в молоко. Впрочем, жизнь никогда не отличалась справедливостью. Это один из очевидных поводов её не любить, но человек так устроен, что любит обычно вопреки. Минхо вот любит Джисона вопреки безысходности, а жизнь — вопреки несправедливости. И любит так, что терять не хочется ни то ни другое, но выходит, что сохранить получится, кажется, только что-то одно. Сохранить Джисона равно удавиться насмерть, а снять удавку — отказаться от того немногого, что между ними с Джисоном есть. Без-ыс-ход-ность. Слова умеют впитывать вкусы и запахи, и это слово для Минхо — насквозь горьким сигаретным дымом. А одежда умеет это даже лучше, и пальто по возвращении домой пахнет табаком на всю прихожую. Ароматизатор-ёлочка для машины на вешалке — совершенно идиотский подарок для человека, у которого машины нет — не справляется и делает только хуже: запах прокуренного хвойного леса, пожалуй, неприятнее, чем просто запах сигарет. Благо, свежесваренный кофе способен перебить даже трупный смрад, кажется, и, когда кофемашина отгудела положенные полторы минуты, дышать стало легче. Или дело в том, что Минхо за эти полторы минуты открыл окно и хапнул уличного воздуха. Или в том, что успел обменяться с прибитым к небу обломком подъязычной кости многозначительными взглядами. Ни одного значения не понял, но в этом вся прелесть общения с неодушевлённым: нет нужды друг друга понимать. С людьми сложнее: там друг друга понимать необходимо. И это утомительно. И обычные люди, когда не понимают, начинают спрашивать, а если их не понимаешь ты, начинают объяснять, даже если ты не просил, но Джисон другой: он редко спрашивает и ещё реже объясняет. И это утомительно вдвойне. От кого: Сони [Пятница, 01:10] пиздец От кого: Сони [Пятница, 01:10] люди ебанутые Поэтому Минхо компания ветра и обломка подъязычной кости нравится больше — это проще. Стабильнее, спокойнее и не требует усилий. Общение с Джисоном же требует и немаленьких. Но общения с Джисоном всё равно иррационально хочется. Старательно и бессмысленно.

Кому: Сони [Пятница, 01:11]

Сложно поспорить, ахахах

От кого: Сони [Пятница, 01:11] невозможно нахуй От кого: Сони [Пятница, 01:12] а ты дома? От кого: Сони [Пятница, 01:12] тут ситуация какая От кого: Сони [Пятница, 01:12] я у тебя на районе и у меня есть вино и желание нахуяриться Джисон редко спрашивает, ещё реже объясняет, но, если уж оно случается, всегда навылет. У Минхо и без того черепушка от бесконечного битья в стену в крови, а тут ещё прицельно в грудь, чтобы наверняка. Джисон ехал на свидание — это точно. Свидание закончилось, не начавшись, — совершенно очевидно. И у Джисона есть, думается, не только желание нахуяриться, но и нежелание ехать обратно домой по оверпрайсу, а вот желания видеться с Минхо на самом деле нет. И не было, иначе предложил бы хоть раз за прошедшее с Нового года время встретиться, но он не предлагал. Рассказывал, как проводит время с другими, как ходит в зал, как заёбывается на работе — всё по канону дружеского общения, но встретиться не предлагал. Прекратил ровно с того дня, как случился этот блядский договор. И сейчас едва ли стал бы, не окажись вот так случайно в этом районе отшитым. Ему это лишнее, как ходить за мусорку во дворе и смотреть на побитую собаку, которую не планируешь забирать себе. Она в ответ слишком честно, жалобно, с бесцельной надеждой, а дать ей нечего, кроме сочувствующей улыбки. Мало приятного. Удавка плотнее прижалась к кадыку. Захотелось выплюнуть глоток горько-кислого кофе обратно в кружку и следом выплюнуть в чат с Джисоном что-нибудь саркастичное. Однако всё ещё нет никакого права злиться, а кофе переводить кощунственно, так что проглотить пришлось всё разом. Минхо мог бы отказать. Сказать, что занят или просто не отвечать, будто за ту минуту, что прошла с последнего отправленного сообщения, вырубился. Ясное дело, так быстро вырубиться можно разве что о стену (и Минхо, кстати, не против), но никто обычно в таких случаях не предъявляет претензий. Получают наутро «Прости, заснул» и покорно глотают, будто поверили. И Джисон бы тоже так сделал. Чуть расстроился бы, вероятно, что сорвалась альтернатива оверпрайсу за такси, но только чуть. Больше бы, пожалуй, обрадовался, что нет нужды смотреть на побитую собаку за мусоркой. Поехал бы домой, выпил вино в одиночестве, записал пару десятков голосовых всем подряд о том, какой же тот парень с несостоявшегося свидания уёбок, и лёг спать, даже не вспомнив, что предлагал встречу. Минхо мог бы отказать, и всё было бы именно так, но он не отказал и не притворился неожиданно вырубленным о стену. Написал, что из закуски у него только лимон и сморщенное яблоко на третьей полке холодильника, скинул смеющийся стикер в ответ на Джисоново «да это почти швецкий стол» и продублировал адрес (всего три года знакомы — легко забыть). Глотнул ещё кофе, смял в лёгких несколько вдохов, отвесил себе пару звонких мысленных пощёчин и улыбнулся. Нечему, но шальной оскал умалишённого прилепился к губам — не оторвать. Ведь общения с Джисоном иррационально хочется. Даром, что невзаимное; даром, что грозит задушить к чертям, — хочется. Так пиздецки хочется увидеть его снова, что от предвкушения вдруг стало дрожаще-радостно в груди, как бывает в детстве на аттракционах. И в детстве за такие развлечения платят родители, так что просто весело и приятно, а вот будучи взрослым платить приходится самому, и деньгами тут не берут — отщипывают куски от сердца. Совсем не весело. Но у взрослых есть алогичная тяга к невесёлому, до того сильная, что отдают за него последнее, а когда отдавать становится нечего, начинают одалживать у других. Никогда не возвращают, и процентов за жизнь набегает столько, что расплатиться невозможно по определению — вечное наследство для тех, кто останется после. Очаровательно. Взрослая жизнь обескураживающе очаровательна. — Люди конченые! — голос Джисона бросился наперерез полоске света из открывающейся входной двери. Раздражённый, колючий. Привычный. Минхо так давно не слышал его вживую, что даже сдавило грудину. Пахнуло парфюмом — небось, полбутылки перед свиданием было вылито, а всё вхолостую, какая досада. Духи дорогие, Минхо знает: Джисон записывал ему гневно-счастливые голосовые после похода в магазин полчаса кряду, мол, почку отдать пришлось, но как же заебись пахнет. Поди знай, насколько заебись (Минхо бы нездорово закашлялся, нюхни крышку от банки с этой роскошью в магазине), но Джисону почему-то подходит. На нём даже нравится. Тяжёлый запах, густой, почти горький. Джисон шмыгнул в квартиру вслед за этим запахом, и бедный ароматизатор-ёлочка повесился бы повторно, не будь и без того давно повешенным. — А менее очевидные факты будут? — Минхо щёлкнул замком. Джисон хмыкнул в ответ, скидывая ботинки, и прошлёпал в комнату, будто и не в гостях вовсе и будто у них с Минхо не было никогда обыкновения обниматься при встрече. Поставил рюкзак на стол, демонстративно расстегнул, достал бутылку и брякнул ею по столешнице. Следом вывалил пригоршню шуршащих на все лады пакетиков и стрельнул взглядом в подошедшего Минхо: — Менее очевидный факт номер один — твой шведский стол, конечно, заебись, но я зашёл в магаз, — застегнул рюкзак, швырнул под стол и ухватился за горлышко бутылки. — Менее очевидный факт номер два — штопор я с собой не принёс, так что доставай шуруп и плоскогубцы, — ухмыльнулся, но весьма безрадостно. Дёрганый. На низком старте начать плеваться недовольством во все стороны и материть ситуацию на чём свет стоит, но оттягивает до первого глотка, видимо. Прежде часто так делал: приезжал пожаловаться, вкидывал пару фраз на пороге, но прочее придерживал, чтобы вывалить уже за ужином. Недовольничать — ответственный процесс, ничто не должно отвлекать. — У меня есть штопор, — Минхо поплёлся к столешнице. — С каких пор? — вторая ухмылка Джисона вышла веселее и будто бы с ноткой искреннего удивления. Удивляться излишне: больше трёх месяцев прошло с тех пор, как Джисон был тут в последний раз — многое с того времени изменилось. Знал бы, если бы хотел. И желание поддеть заёрзало горячим комом в горле, но Минхо с усилием сглотнул: — Купил после Нового года, — нестройно сыграл на стальном беспорядке приборов в ящике, вытащил штопор и брякнул им по столу. Джисон не виноват. Не заслужил колкостей, потому что ничего предосудительного не сделал. Они общались всё это время, и Минхо мог, в сущности, рассказать сам и про штопор (хотя это грустная история о почти состоявшемся запое), и про новый чайник (старый пал смертью храбрых пару недель назад), и про новую сидушку в туалете (прежняя не выдержала тяжёлой жизни: Минхо проломил крышку задницей, и вопросы тут излишни, потому что ответов нет). Мог с шутками, как у них было прежде принято, поделиться каждым событием. Джисон так делает до сих пор почти каждый день. Но Минхо после злосчастного Нового года стал рассказывать всё меньше, потому что... потому что. Да, у них договор, что всё по-прежнему, но всё давно не по-прежнему. И стена, о которую Минхо самоотверженно бьётся головой, слишком приметная, чтобы игнорировать. Сейчас особенно остро ощущается: Джисон в ответ на фразу промолчал и принялся отколупывать фольгу с горлышка бутылки. Игнорируй проблему, пока она не исчезнет, а Новый год — это проблема. То, что нельзя называть. То есть, называть, конечно, можно, однако от каждого упоминания на языке привкус неловкости, и ответить вдруг становится нечего. К договору стоило приписать мелким шрифтом: «Активно избегать неприятной темы». Для Минхо неприятной, потому что больно; для Джисона неприятной, потому что не по себе. И ведь никто не виноват. Никто, блядство, не виноват, а морды у всех битые. Минхо достал из шкафа несколько плошек, чтобы рассыпать организованный Джисоном шведский стол. Джисон снял фольгу, вкрутил ножку штопора в пробку и ознаменовал открытие торжественным хлопком. — Ну не, открывать шурупом и плоскогубцами как-то душевнее было, знаете ли, — ухмыльнулся, складывая штопор. Минхо отзеркалил ухмылку, выуживая из шкафа стаканы. Да, было душевнее. Всё было душевнее прежде, потому что секирой сверху не висело это блядское признание. Не было стены, о которую нужно биться; не было неловкости, которую нужно глотать; не было недоумения, которое нужно стряхивать с плеч. Не было причин не видеться и подбирать слова в разговоре, только бы наиболее натурально притвориться, будто всё по-прежнему. Была дружба, частые совместные дни и вечера и абсолютная честность. Но больше нет и уже не будет. Минхо не знает, как срезать с шеи удавку без потерь и возможно ли, а Джисон старается делать вид, будто не видит никакой удавки, потому что ничем помочь не может. А может и не старается, вообще-то, — действительно не видит. Был же договор, и Минхо согласился, значит, всё хорошо. Но тогда совершенно не ясно, почему Джисон с таким усердием избегал всё это время встреч. Хотя избегать и просто не предлагать — не одно и то же, пусть результат и один. Но Минхо ведь сам предлагал встретиться несколько раз сразу после злосчастного Нового Года и получал отказы, так что Джисон всё-таки не просто не предлагал. — Да давай так, нахуй посуду пачкать? — Джисон сдвинул брови, глядя на поставленные на стол стаканы и тарелки. Взял пачку с чипсами, открыл, подвернул уголки снизу, чтобы стояла, как тарелка, и вопросительно промычал, мол, нормально же. Нормально. Прежде всегда так делали, потому что мыть потом стаканы и тарелки действительно впадлу. И пили из одного горлышка по той же причине. Теперь по совершенно другой причине у Минхо споткнулось сердце и по пищеводу поднялась злость, но виду не подал. Ничего не изменилось. Всё по-прежнему. Минхо сам согласился с условиями блядского договора, и то, что теперь ему из одного горлышка пить кажется издёвкой, — его проблема. Это не издёвка ведь — просто оправданное предложение. Джисон за него злости не заслужил. Джисон старается, показывает, что всё так же, как и всегда. А сам он верит?.. Раз всё это время действительно избегал встреч, пожалуй, и для него не всё так же, как было всегда. Но притворяется отчаянно. Зачем?.. Минхо кивнул, выдохнув мгновенно скопившуюся в лёгких копоть, и убрал посуду обратно в шкаф. — Смотри, что нашёл, — Джисон поднял одну из пачек и развернул к Минхо. — Чипсы со вкусом мороженого. Пиздец интересно, что там такое. Сердце снова споткнулось — пора бы ему начать смотреть под ноги. Джисон часто раньше приносил какие-то необычные снеки на пробу: мармелад со странными вкусами, вроде пива или зелёного горошка; мороженое со вкусом белых грибов; чипсы со вкусом колы. В девяти из десяти случаев оказывались они редкостной гадостью, но любопытство Джисона сильнее желания учиться на своих ошибках. Ну и каждый случай, когда угощение не приходилось по вкусу, — повод понедовольничать, а это святое. Минхо нравилось наблюдать за скорчившимся от очередного странного снека Джисоном: то, как тот морщил в такие моменты нос, просто очаровательно. И его красочные возмущения о потраченных впустую деньгах тоже очаровательные. Весь он очаровательный. У Минхо заклинило шестерёнки. Хотелось бы радоваться, потому что вечер намечается как в старые добрые: Джисон снова здесь, снова вино из одного горлышка, снеки прямо из пачек, странная хуйня на пробу и недовольство в качестве аудиодорожки на вечер. Но следует сокрушаться, потому что всё это неправда. Имитация былого. Довольно качественная, но всё равно имитация. Как ремейк старого фильма: сюжет, вроде, тот же, но новые актёры и декорации, и даже если всё красиво и играют хорошо, ощущения от просмотра другие. Это не тот фильм, который ты любишь. Это не тот фильм, и чувствуешь себя обманутым, хотя никто ведь и не обманывал — сам себя обманул, потому что безосновательно решил, будто новый фильм будет таким же, каким был старый. Мерзкое чувство. — Звучит как круглосуточный понос, — Минхо ухмыльнулся, неодобрительно качая головой. — Эй, сплюнь! — Джисон хихикнул, шутливо пихнул Минхо в плечо и отвернулся к столу, чтобы продолжить открывать снеки. Вечность, кажется, прошла с последнего прикосновения Джисона, так что даже от такого мимолётного, совершенно незначительного касания спину облепили мурашки и мышцы непроизвольно напряглись. То ли больно, то ли приятно — поди разбери. Волнительно — вот что совершенно точно. В глотке будто что-то застряло и мешает. — Могу в рожу плюнуть, — Минхо склонил голову и с натужным весельем поиграл бровями. Привычная для них шутка. Джисон такие прежде часто оборачивал в шутливые непотребные подкаты, мол, ну тогда плюй в рот, а Минхо отвечал что-то вроде: «Сначала встань на колени и назови меня папочкой». Но сегодня Джисон в ответ состроил снисходительную гримасу, а потом почти злобно усмехнулся: — Есть у меня один кандидат, которому надо плюнуть в рожу. Открыл последнюю пачку, поставил на стол и уселся на своё привычное место. Минхо мысленно сморщился от появившейся на языке горечи и уселся напротив. Конечно, первый повод для недовольства — несостоявшееся свидание, иначе и быть не могло. И Минхо не то чтобы не был готов, но всё равно от раздражения пересохло в горле. — Ну давай адреса, явки, пароли, — попытался изобразить беззаботность, но фраза вышла сухой, почти хрустящей. — А тут недалеко вот, кстати, — Джисон дёрнул плечом и нахмурился. — Ща мы бутылочку въебём, и можно будет идти бить ебальники, — хихикнул, но веселья в этом смешке оказалось даже меньше, чем в ответном от Минхо. А Минхо весело не было совсем — было больно, тревожно и утомительно. И на правах друга стоило спросить, что конкретно случилось, но не то чтобы слишком уж хотелось узнать обстоятельства, в которых Джисона отшили. Да и ебальник за это бить не хотелось — разве что поблагодарить: не отправь Джисона его пассия к чертям, он не оказался бы здесь. И контекст неприятный, конечно, но всё равно иррационально радостно чувствовать в квартире его запах, вглядываться в спутанные кудри на его лбу, слышать вживую его голос. Плевать, в каком контексте, главное — возможность побыть рядом с ним. Не переписываться, не слушать голосовые — сидеть напротив. Великолепная жизненная ирония: радость и боль приносят одни и те же вещи. Джисон протянул руку к бутылке, сжал в худых пальцах горлышко, поднёс к губам и сделал три больших глотка, чуть запрокинув голову. Да, Минхо совершенно беспардонно пялился сначала на его руки, потом на губы, а следом на размеренные движения кадыка, но Джисон внимания не обратил или притворился, что не заметил. — Кислятина, — очаровательно сморщился и передал бутылку. — У тебя хуёвый вкус на вино. Зато у Минхо отличный вкус на парней, и поэтому он влюблён в Джисона. У Джисона тоже, вероятно, вкус отличный, поэтому он в Минхо — нет. — Мой вкус на вино заканчивается на полке с товарами по акции. А это посоветовал Хёнджин, — Минхо кивнул на бутылку, потом принял её из рук Джисона и тоже сделал несколько глотков, стараясь игнорировать ускорившееся сердцебиение, шумно стучащее по вискам. Действительно, кислятина, но, как говорится, а минусы будут? Минхо сделал мысленную пометку сохранить себе эту рекомендацию Хёнджина на случай, если захочется напиться эстетично, а не пивом, как всегда. — У Хёнджина хуёвый вкус на вино, — ухмыльнулся Джисон и потянулся к тем самым чипсам со вкусом мороженого. — Я передам ему твой ценный комментарий, — Минхо сделал ещё пару глотков и поставил бутылку на столешницу. — И он тогда передаст мне в ответ сибирскую язву, — Джисон гоготнул, — спасибо, не стоит, — и отправил чипсину в рот. Пожевал, оценивающе причмокивая, и сморщился: — Ты прав, на вкус тоже как круглосуточный понос. Минхо прыснул. Джисон снова взял вино и шумно сделал два глотка, не переставая морщиться. Почему он такой красивый? Невозможно красивый, даже когда кривится в недовольстве. Особенно, когда кривится. Когда округляет глаза в красочном возмущении, недоумённо хмурит брови, оттягивает губу в наигранной обиде или скептически выгибает бровь. Когда заинтересованно складывает губы трубочкой, ухмыляется с шумным выдохом или заливисто хохочет над глупостями. Его эмоции красивые. Его неравнодушие красивое. Минхо скучал. С последней встречи помнил только пустоту зрачков и острые углы скул, обтянутые равнодушием пополам с неловким сочувствием, — всё равно красиво, если объективно, однако не так. Это совсем другая красота. И, может, было бы лучше помнить ту, холодную, чтобы собственноручно сильнее не затягивать петлю на шее, но Джисон уже здесь. Уже лепит оттиски своих эмоций на радужку Минхо, и за это тоже на него хочется злиться, но снова нет никакого права. Тут до́лжно злиться снова только на собственный ебланизм: сам согласился встретиться, сам впустил. Джисон отправил в рот горсть из другой пачки, с хрустом прожевал, и складка на его лбу чуть разгладилась. Одобрительно кивнув самому себе несколько раз, хмыкнул: — О, вот эти заебись. Минхо есть не хотелось. Да и пить, если уж начистоту, не особенно: он и без того не слишком стабильный, а пьяным сложнее контролировать давление удавки на шею и имитировать всё то, что имитировать необходимо. Однако у них на двоих всего бутылка вина (ну, если Минхо не достанет виски из шкафа или водку из морозилки) — едва ли получится напиться. Но, может, выйдет хотя бы чуть-чуть расслабиться? Глупая пустая надежда. Минхо сделал два больших глотка. Он ждал возвращения к теме несостоявшегося свидания, но Джисон с этим не спешил — снова сунул руку в пачку, потом вытащил из пальцев Минхо вино и тоже глотнул. Молча поковырял винную этикетку и вдруг начал рассказывать что-то про вчерашний поход в зал. Следом про работу, закусывая каждую свою фразу чипсами из той пачки, что ему понравилась больше, дальше про какой-то фильм, который посмотрел пару дней назад. Минхо слушал, но не слышал: белый шум мыслей в голове отвратительно громкий. Одни и те же фразы снова и снова. Почему всё так? Как же это глупо. Зачем это происходит? Он слишком красивый. Пусть это закончится. Пожалуйста, пусть это не заканчивается. Пока Джисон вот так просто говорит, остаётся зыбкое ощущение, что всё в порядке, и это приятно. Но всё не в порядке, и жужжание в затылке ни на секунду не даёт забыть. А забыть хочется. Хочется тишины, спокойствия и той расслабленности, за которые Минхо прежде так сильно любил эти вечера. Однако все попытки за них цепляться пустые — на их месте хрустящее напряжение и тягучее недоумение. И миллион блядских вопросов, ни на один из которых нет ответа и ни один из которых Минхо не может задать вслух. То есть, задать-то может, но не уверен, что хочет знать ответ. То есть, конечно, хочет знать ответ, но не хочет услышать неприятный ответ. В этом ведь всегда главная проблема: получить ответ. Ты никогда не знаешь, каким он будет, а неопределённость хуже пули, потому что угрожает клятой безысходностью. И никто, чёрт возьми, не любит безысходность. И все хватаются за мнимую безопасность, только бы хоть чуть-чуть оттянуть. Ещё немножко понадеяться. Ещё капельку бессмысленно поверить. — А он вообще не понимает нихуя! — вбился с висок возмущённый вскрик Джисона. — Смотрит на меня, моргает. Думаю: «Бля, ты мне азбукой Морзе наморгать сигнал SOS пытаешься или какого хуя?» Минхо понятия не имел, о ком Джисон говорит, но сам бы не был против наморгать сигнал SOS прямо сейчас. Однако азбуку Морзе он так и не выучил, пусть и всегда хотел, да и Джисон её не знает. А если бы знал, едва ли стал помогать. Ему это незачем: блядская жалобно глядящая собака за мусоркой. И собака ведь замечательная: не ссыт по углам, не лает ночами, не дерёт мебель — тихонько сидит в углу и не отсвечивает. Удобная. Не требует внимания — только молчаливо на него надеется и счастливо принимает за него даже пинки. Что угодно — только не равнодушие. Что угодно — только не уходи. Ей хочется скулить от боли, но молчит, потому что верит, что хотя бы так снова не останется одна. А Минхо верить уже не во что: петля безысходности на шее протёрла красные полосы, однако жутко, блядство, хочется. И ведь вся эта встреча — просто попытка бессмысленно верить. А вдруг что-то можно изменить? Вдруг это категоричное «Я тебя нет» можно изменить на хотя бы ответное молчание? Вдруг получится вернуть хоть что-нибудь к началу? Что угодно — только не уходи. Человек так устроен, пожалуй: сколько бы ни говорил, что смирился, никогда ни с чем на самом деле не смиряется и всегда продолжает внутренне верить. Оттого и тычет себе палкой в колесо. Оттого и страдает так старательно и бессмысленно — слишком сильно хочет верить. Минхо так сильно хочет, блядство. Чертовски хочет. Хочет вернуть всё обратно. Хочет сломать эту стену, в которую уже устал биться головой. Хочет перестать задыхаться. Хочет, чтобы Джисон его любил. — Я перезваниваю этому заказчику в двадцать пятый раз, думаю: «Братан, бля, ты меня заебал, давай адрес, я приеду за правками лично и набью тебе ебало», — снова донеслось до сознания возмущение Джисона. Он правда ничего не замечает?.. Минхо глотнул вина и в сотый раз кивнул, будто внимательно слушает. И он всегда прежде, вообще-то, внимательно слушал Джисона. Кого угодно мог не, но не его. Плевать, что тот говорил — главное, чтобы не прекращал. У него невозможно красивый голос, совершенно очаровательная манера размахивать руками во время рассказов и округлять глаза. Он такой пиздецки красивый. Особенно, когда говорит о том, в чём заинтересован. Его неравнодушие — это чёртов опиум. Опиум для никого. Минхо никогда не любил Агату Кристи, но где он теперь? Символизм блядский, будь он проклят. А удавка давит и давит на горло. Царапается, жжётся, колется. И шум в голове не становится тише — только настойчивее. Возможно, дело ещё и в вине, которого в бутылке всё меньше, и это не заслуга Джисона. Джисон занят неравнодушием к чему угодно, кроме Минхо, так что ему не до вина, пускай и приехал под предлогом «нахуяриться». — Я говорю ему: «Братик, если к концу дня ты мне не скинешь эту поебень, хуй тебе хрустальный в жопу, а не макеты», — выразительно качнул он головой, и Минхо сымитировал ухмылку, но ему всё ещё не смешно. Ему жарко, тревожно и утомительно. Ему хочется, чтобы этот фарс прекратился, но не хочется, чтобы Джисон уходил. Ему хочется покурить и беспомощно расплакаться, но не хочется двигаться. Ему так сильно хочется, чтобы Джисон его любил. Да, Минхо не для любви, но всего один человек? Всего один, только этот, почему не может просто его любить? Пожалуйста, всего один раз? И здесь место для того самого неприятного ответа, который не хочется слышать. И для очередного глотка — Минхо допил остатки в бутылке. Горло сдавило, и поди знай, от вина ли. — Воу, да вы разогнались, сэр, — Джисон заметил опустевшую склянку, хохотнул и снова потянулся к снекам. — Закусывай хоть, — кивнул на пачку и сунул чипсину в рот. Минхо всё ещё не хотелось есть, а вот пить вдруг захотелось со страшной силой. Дело ясное, не надо бы больше, однако, с другой стороны, почему?.. Почему он должен сдерживаться? Зачем эта игра нужна? Они ведь оба притворяются. И Джисон не идиот, как бы сильно таковым не пытался казаться, — он всё замечает. Не может не: проблема слишком очевидная. Он дышит тем же густым воздухом, что и Минхо, но делает вид, будто ему эта душная комната — альпийские луга. Делает вид, будто удавка с шеи Минхо не дёргает руку, но это ведь блядский поводок. — У меня есть виски. Минхо мог бы не предлагать. Мог бы пошутить какую-нибудь шутку про то, насколько опрометчиво было брать всего одну бутылку, и заварить чай. Джисон бы отказался, спросил, не завалялось ли чего-нибудь ещё в закромах, потому что его план «нахуяриться» не осуществился ни на йоту, и Минхо бы соврал в ответ. Они посидели бы, может, ещё полчаса или час, и Джисон всё же поехал бы домой по оверпрайсу. Минхо мог бы не предлагать, и всё было бы именно так, но он предложил. Не пошутил никаких шуток и не соврал — встал, достал из шкафа бутылку и два стакана, из морозилки — мутный кривой лёд и разлил высокоградусное. Ведь общения с Джисоном иррационально хочется. И ещё более иррационально хочется всё же задать блядские вопросы и получить ответы. Пускай неприятные — уже плевать. Может, так будет даже лучше? Может, хоть это ослабит ебучую удавку на шее и позволит хлебнуть хоть немного воздуха? А может, Минхо просто выпил и растерял остатки здравого смысла. — Даже без запивона? — Джисон иронично поджал губы и ухмыльнулся, поднимая стакан, чтобы чокнуться. — Ты хотел нахуяриться, — Минхо поднял свой. И виски горчит после кислого вина, а мысли сильнее обычного путаются от него же. Чёрт знает, с чего начать и нужно ли начинать. Для таких вопросов никогда не бывает удачного момента, в сущности, потому что вопросы эти в целом неудачные. А если неудачные, стоит ли вообще их задавать? Минхо сделал второй глоток. Вообще, самое время Джисону вернуться к теме несостоявшегося свидания: Минхо достаточно выпил, чтобы вынести этот разговор. Он даже попытается, возможно, поддержать. Скажет, какой же тот ухажёр уёбок и как сильно проебался, что отшил Джисона. Скажет, что Джисон заслуживает лучшего. Скажет, что во всём есть плюсы: как минимум, благодаря этому не случившемуся свиданию они снова увиделись впервые с Нового года. Однако вопрос о том, насколько всё происходящее — плюс для Джисона, открытый, конечно. И это ещё один вопрос к общему списку тех, на которые хочется и не хочется получать ответ. Блядский неприятный ответ, будь он неладен. — Мне кажется, у нас есть проблема, — вдруг проговорил Джисон неожиданно глухо и серьёзно. У Минхо от слишком сильного удара сердца, кажется, хрустнуло ребро. Он поднял взгляд и стукнул дном стакана о столешницу — вышло неестественно громко в образовавшейся продолжительной тишине. — Не кажется, — кивнул спустя несколько мгновений, не имея ни малейшего понятия, о чём говорит Джисон. Может, это начало шутки, и серьёзное лицо — реквизит во имя святой драмы, а за ним будет что-то про близящийся или прошедший день рождения одного из общих друзей, о котором они оба забыли. Или что-то про то, что закончились чипсы. Или как раз про чёртово несостоявшееся свидание. Это в духе Джисона. А может, это действительно серьёзный разговор, и тогда всё совсем не в духе Джисона. Они весь вечер думали об одном и том же?.. Слишком наивно в это верить даже для такого старательного до бессмысленных вещей человека как Минхо. Джисон шумно втянул воздух, чуть покачивая стаканом и наблюдая за плещущимся виски, а после поднял глаза. Минхо не хотелось смотреть, но и отводить взгляд не хотелось. И в таких случаях, если книгам верить, обычно по взгляду что-то понимают, что-то там считывают, но Минхо ничего не понял. — Как будто бы в последнее время происходит полная хуйня, — Джисон неловко ухмыльнулся. — Ну, вот то, что началось после Нового года. Минхо замер, молчаливо моргая. Они всё-таки думали об одном и том же. Вероятно, не только этим вечером, но и все эти месяцы. И да, Джисон действительно не идиот, как бы сильно таковым не пытался казаться, — всё замечал и замечает. Чёрт знает, легче от этого факта или тяжелее.   — И я хуй знает, что с этим делать, — дрогнувшие плечи, выдох, взгляд. Прямой. Ужасно открытый. Джисон отвратительно смелый: умеет смотреть в глаза, о чём бы ни говорили. В тот проклятый Новый год он тоже смотрел: дырявил пустотой зрачков напропалую, совершенно не стесняясь. Абсолютно бесстрашно и ровно настолько же бессердечно. А Минхо уже тогда имитировал нечеловеческую храбрость и выдержку, и сейчас повторить не так сложно. Наверное. — Я всё думал: может, нужно время привыкнуть, типа, — Джисон бросил быстрый взгляд на стакан, наскоро глотнул и поставил склянку на стол. Снова уставился глаза в глаза. — Но, как будто бы, всё полная хуйня. И лучше не скажешь, особенно с таким огромным комом в горле, какой вдруг надавил на корень языка Минхо. В Новый год получилось не расплакаться и даже имитировать веселье до самого конца вечера, так что и сейчас повторить должно быть не так сложно. Тем более, сейчас можно протолкнуть ком холодным виски — Минхо сделал глоток, а следом ещё один. — Полная хуйня, — выдохнул вместе с парами высокоградусного, жгущего глотку, и поставил стакан на стол. А Джисон всё смотрит. Так внимательно, будто боится пропустить что-то, но пропускать нечего — он всё это уже видел. При другом свете и с другим градусом в крови, но совершенно то же самое. Без-ыс-ход-ность. Неужто все эти месяцы так сильно хотел посмотреть на бис? Тогда пусть донатит за представление: Минхо устал исполнять бесплатно. И устал имитировать, но нельзя срываться сейчас: он уже достаточно жалкий. Ужасно жалкий. Кошмарно жалкий. Отвратительно жалкий, и сейчас это стало ощущаться острее всего. — И мне не заебись, потому что я же вижу, что тебе хуёво, — Джисон чуть качнул головой и повёл плечом. Видит. И видел, кстати, все эти месяцы, но продолжал дёргать чёртову петлю на шее. И всё ещё, блядство, хочется злиться на него, но Минхо ведь, вообще-то, все эти месяцы позволял и не сделал ничего, чтобы прекратить. И даже сейчас прекратить планирует Джисон. Не Минхо, который всё это время задыхался; вытирал кровоподтёки от удавки, врезающейся в кожу под кадыком; рисовал узоры на стене кровью с затылка. Не слабый и трусливый Минхо, а чертовски смелый Джисон, который умеет смотреть в глаза и принимать решения. За что на него злиться? Совершенно не за что: он заточил безысходность, чтобы срезать с шеи Минхо удавку. Он почти герой. А вот Минхо теперь ещё более жалкий. Какой же чертовски жалкий. — И я не люблю быть уёбком, но лучше уж прекратить это сейчас, пока не стало хуже. И на языке закрутилось вечное «Куда уж хуже?», однако жизнь научила: всегда есть куда. Тому, кто умеет пробивать дно, всегда есть, куда падать, и Минхо, к его личному глобальному несчастью, из таких. Весьма рассудительный, критично отчаянный и очаровательно недальновидный — то самое победное комбо. От приза за победу тут отказаться нельзя, даже если хочется, а получать его каждый раз невесело. Но у взрослых есть алогичная тяга к невесёлому, стоит помнить. — Я не хочу тебя терять, но нихуя у нас теперь не получается просто дружить, как раньше. Я чувствую себя обязанным... и виноватым. И это чувство вины мне не нравится. Как будто я должен сделать что-то, но я не знаю, что. И я просто смотрю на то, как тебе плохо. Та самая побитая собака за мусоркой, да, Джисон прав. И не он должен всё это говорить — Минхо должен был сказать значительно раньше. В любой из тех сотен раз, когда шатался в ночи с сигаретой и катал по черепушке пиздострадания. В любой из тех десятков раз, когда заливал в глотку алкоголь и вытирал слёзы. В любой из тех нескольких раз, когда даже печатал чёртово сообщение, а потом стирал. Знал, чем всё закончится, с той самой минуты, когда увидел после своего признания пустоту зрачков и острые углы скул, обтянутые равнодушием пополам с неловким сочувствием, но так боялся потерять, что готов был притворяться даже перед собой вечность. Готов был молча терпеть что угодно, только бы не потерять. А то, что так сильно боишься потерять, нужно потерять. Но Минхо слабый, трусливый и жалкий. Старательный в том, чтобы быть удобным и терпеливым. Бессмысленный в том, чтобы оголтело верить в пустое. Жалкий в том, чтобы пытаться сдержать слёзы. — И ты не требуешь ничего, так что я мог бы делать вид, что всё окей, но всё не окей. И мне не окей. Джисон действительно хорошо умеет делать вид и учтиво сделал, будто не заметил, как сильно Минхо дрожит и как отчаянно моргает, но он, конечно, заметил. Он действительно не идиот, как бы сильно таковым не пытался казаться, и всё всегда замечал и замечает. Джисон ровно настолько умён, чтобы играть роль местного дурачка, когда удобно, и скидывать маску, когда удобно быть перестаёт. А Минхо недостаточно для этого умён. И всё это время был недостаточно умён, чтобы перестать тешить себя иллюзиями. Недостаточно умён, чтобы придумать, как самому себе объяснить очевидное. И он действительно ничего не требовал и не потребовал бы, но, наверное, это ещё более обременительно: на того, кто ничего не требует, хотя, очевидно, нуждается, нет даже повода разозлиться — не виноват. А злиться на невиновных в такие моменты очень хочется, Минхо по себе знает. Но совершенно не знает, что делать. Что делать сейчас, когда безысходность остриём зависла прямо между кожей и удавкой? Стоит ли что-то говорить? У Минхо много всего имеется сказать, однако в этом не то чтобы есть смысл. И Минхо по натуре падок на бессмысленное, но прямо сейчас оно кажется лишним. И сам он кажется лишним в собственной квартире — безмолвный, потерянный и бесполезный. Абсолютно бесполезный и до крайности беспомощный. Ему не место в этом разговоре — он ничего здесь не решает. А решал ли вообще хоть когда-то?.. Из них двоих Джисон смелый: умеет смотреть в глаза и принимать решения, а Минхо только имитирует. Подстраивается, копирует, притворяется, но едва ли хоть на что-то способен сам. Пустой. И прежде был наполнен хотя бы этой бессмысленной любовью, но что делать без неё? Что делать потом, когда удавка с шеи будет срезана? Что делать, когда исчезнет стена для битья головой? Как не любить то, от чего никогда не дождёшься взаимности? Наверное, придётся начать спать ночью. И скучать без тычков палкой в колесо. И встретиться, наконец, с Хёнджином и Феликсом. И съездить к маме с бабушкой, которые будут задавать чёртовы вопросы. И придумать ответы на вопросы. И перестать всякое вынужденно имитировать. И выучить азбуку Морзе: всегда ведь хотел. Отвратительные перспективы. Из Минхо, в целом, так себе стратег. Из него хороший пиздострадалец — вот это точно да. И потому, вероятно, так страшно: когда удавка будет срезана, пиздострадать станет не о чем, а Минхо не уверен, что способен на что-то ещё. По щеке всё-таки скатилась слеза, а следом тут же вторая. За ней, конечно, третья, а Джисон продолжил делать вид, что не заметил. Минхо шмыгнул носом и улыбнулся: — Я тоже не хочу тебя терять. Но то, что так сильно боишься потерять, нужно потерять.