Тридцать первый день гостеприимства

***

1 — Погоди, сейчас зайду, передам гостинцы… — тянет чудовище позабавленно, насмешливо. Знает, что судьба этого человека теперь в его цепких лапах. Всегда была. За это мгновение Громов успевает отпрянуть назад в коридор на несколько шагов, чуть ли не запнувшись пяткой о ковёр, вцепиться мёртвой хваткой в цивьё ружья, словно оно смогло бы сейчас помочь, затаить дыхание, сцепив зубы, всё же вскинуть оружие, приклад уперев в плечо, прицелиться… Дверь сносят с петель. Чудовищу приходится согнуться, дабы ступить через порог. — Ах, домовладелец… — насмехается оно. Лицо, словно воском расплавленное, слишком самодовольно, а в глазах пляшут жаждущие крови и зрелищ черти. — Что же такого важного в твоей жизни, раз ты так за неё цепляешься?.. — шаг, второй, — Ты ведь остался совсем один. Без родни… Конечно же, ублюдок издевается над ним. Будто и не замечая наведённого на него прицела, делает третий шаг навстречу, а затем его кривые мозги выдают: — …Бедный, бедный, покинутый всеми и… — Чёрные колодца вместо глаз, на дне которых плещется почти мягкое, отравляющее снисхождение, — Такой жалкий. Красное марево, вставшее перед глазами, жгучий комок в груди, последний рубеж. — Пошёл нахуй. Палец мягко нажимает на спусковой крючок. Пол и стены покрыты розовыми извилинами и кусками уродливой кожи — так себе трофей. «Зато уёбку хотя бы немного воздастся», — думает Громов и даже не удивляется тому, как ледяные пальцы-клешни впиваются в его горло, вздёргивая вверх, подобно мешку. Чудовище больше не скалится — это проблематично, если у тебя дыра в левой глазнице. Воздуха становится всё меньше, отцовский ТОЗ выскальзывает из ослабевшей руки, звучно ударяясь об пол. Роман по инерции, схватившись за чужое запястье, пытается глотнуть кислорода, но, разумеется, ни капли в этом не преуспев, наконец добровольно сдаётся. Ну наконец-то. Его голова врезается в стену, мир темнеет, проплывают, мигая, фиолетовые пятна. Слыша звук собственных хрустнувших костей и ощущая вспышку боли, Громов отдаёт себя добровольно в объятия смерти. Ему она предстаёт долгожданным спасением.

***

2 — Вот же блядство… Хрипя и выругиваясь, он хватается за горло и заходится в приступе кашля. Глотку жжёт, словно её прокрутили на триста шестьдесят и с десяток раз подолбили раскалённой кочергой для пущей надёжности. В уголках глаз увлажняется, и ему приходится зажмуриться. Перетерпеть, слегка подавшись вперёд. Он сидит на чём-то мягком и тёплом, хотя сам дрожит. Лёгкий свитер неприятно прилип к телу. Дешёвая ткань покалывает назойливо, душит, и Роман сдёргивает её с себя, отправляя в полёт аккурат на тумбочку. Рука с кадыка скользит, смещается, проходясь по затылку, покуда зелёные глаза, наконец разлепившись, окидывают… собственную спальню. Смятая постель, плотно запахнутые шторы, телевизор, шкаф. — Какого ху… — сипит хозяин дома, но мысль не заканчивает, наткнувшись взглядом на ружьё, что мирно покоилось подле кровати, прислонённое к стене. Он в очередной раз моргает, пытаясь сориентироваться. Он только что умер. Он знает это. Домовладелец, с трудом встав на ноги, выходит в коридор. Там, меж двух дверей, ведущих в кабинет и кухню, висит маленький настенный календарь. Лицевая страница его гласит: «11 августа. День гостеприимства». Громов тупо пялится на напечатанную чёрным по белому надпись несколько мгновений, а после плетётся в ванную. Там, из зеркала на него глядит живой покойник. Синева-озёра под глазами и алые паутинки сосудов в глазах. «Ну и видок», — ехидно крякает сознание. Он умывается над старой раковиной, в которой застрял обмылок, похожий на кусок непереваренной пищи, добытой из желудка. Ледяная вода с радостью вылизывает потерянность и остаточную сонливость, роняя на него нечто более тяжкое — мысли. Белый шум в голове начинает стремительно стихать, оставляя за собой чёрную дыру неизвестности под названием «Какого хера?», темой которой становятся два основных утверждения: 1. С ним только что случился самый реальный из всех, самый ебанистический кошмар. Тронутая загаром шея чиста, несмотря на остаточное саднящее чувство, словно от синяка. Настолько реалистичные сны его ни разу не посещали. Это что же выходит… Он сам себе горло сжимал? 2. Он окончательно сошёл с ума. Двинулся. Кукухой поехал. Тысячи вариантов, как обозвать произошедшее, но ни одного, чтобы дать разумное объяснение. Предаваться угнетающим мыслям дальше не позволяет донёсшийся до ушей приглушённый стук. Сотрудник КЧС, не церемонясь, входит в дом, на ковре оставляя после себя грязные следы. Он проходит на кухню, чуть поведя автоматом вверх, призывая женщину подняться с места, вызывая в домовладельце этим действом ебучее чувство дежавю. Гадалка карты перебирает, складывает, хмыкает чему-то своему, поднимаясь с места. Она вышагивает чинно, с принятием на лице. Сотрудник же расслабляется немного. Осознав, что сопротивления в этот раз не последует, опускает ствол, роняет хозяину дома дежурное: «Благодарим за сотрудничество». Женщина, прежде чем агент дверь открывает, вдруг оборачивается к Громову. В глазах её — глубокое знание напополам, кажется, с едва ощутимой долей сочувствия. Она произносит слова, которые Роман понять не может, за бред очередной принимает, ведь уже давно уяснил, что если жильцов забирают парни в жёлтом, то они не возвращаются. Однако в животе что-то неприятно скручивается, а сердце пропускает удар. «Ещё увидимся». Он остаётся один. Снова. А спустя каких-то двадцать минут, или около того, приходит Бледный и, после своего традиционного лирического отступления, сворачивает Громову шею. В чернильных глазах чудовища в этот раз горит что-то необъяснимое, доселе неизвестное. Но тьма принимает в свои объятия хозяина дома чересчур стремительно, чтобы попытаться хотя бы углядеть.

***

3 Громов рывком садится на своей смятой постели, утирает бисер пота со лба, жадно глотая воздух. Чуть не навернувшись со спального места, подрывается и, добравшись до нужных дверей в коридоре, видит надпись на календаре. Ощущает, как деревенеют мышцы. «Я, блять, не должен быть здесь», — думает он, лихорадочно пытаясь сосредоточиться, размышлять. — «Почему я…» Почему он снова проживает этот момент, когда должен быть мёртв? С другой стороны, если он всё же сошёл с ума, а визит чудовища — лишь игры больного сознания, тогда по какой причине следующий день не наступает? Или это всё-таки затянувшийся сон? Чтобы удостовериться точно, он выжидает. Открыв сотруднику в жёлтом и задав тому пару уточняющих вопросов, мол: «Вы приходили вчера? Точно? Какое сегодня число?» — пропускает внутрь, а сам идёт к себе в спальню. Страх, липкий, неприятный, скапливается под рёбрами и, наверное, только из-за него он прерывает этот круг сам. Движимый желанием разорвать кошмар и проверить теорию, он приставляет ствол точно под подбородок и спускает курок.

***

4 У него в запасе примерно десять минут до прихода КЧСника. Ноги сами несут его по коридору в сторону кухни. Откуда тянет свежесваренным кофе и пылью, как в прошлые разы. Гадалка сидела за столом, бечёвкой обматывая какие-то палки, что постепенно образовывали странный, непонятный ему, заковыристый символ, похожий на тот, с которым она и явилась в его дом. Завидев Громова в дверном проёме, отложила процесс. Видно, что-то такое отражается на его лице, ведь женщина слегка ведёт рукой, приглашая присесть напротив. И это в его-то доме. Роман, выудив из холодильника энергетик, молча падает на стул. Сделав пару жадных глотков, сжимает банку мелко подрагивающей ладонью. Он ощущает себя в этот момент запертым в загоне зверьём, готовым рвать и метать, но не понимающим, куда бросаться. Он сверлит взглядом поверхность стола, фоном слыша ритмичный звук. Это она вынула карты и, перетасовав, выложила три штуки. В их сторону Громов даже не глядел. Женщина задумчиво хмыкает чему-то и тут же хмурится. — Вижу, что-то, что происходит вокруг тебя, сильно гложет… Время — это всё, что у тебя есть. — Если такая всезнающая, тогда скажи мне, что за поебень со мной происходит, а главное, как от неё избавиться! У Громова башка раскалывается, пульсирует в висках, покуда в груди поднимается злость. Вот только она защитная. По большей части хозяин дома чувствует страх, животный и нехороший, от которого цепенеет тело, но виду не подаёт: это ниже его достоинства. Гадалка, если и удивляется такой перемене в интонациях, то виду не подаёт. Собрав карты, вновь тасует их с отточенной ловкостью шулера и выкладывает первую. — Повешенный, — проговаривает она, — это то, что происходит сейчас… Вижу паузу, ожидание… Но это не твоя воля… Вторая карта ложится на стол. — По девятке мечей ты чувствуешь себя в ловушке. Ощущаешь страх и безвыходность… Сейчас посмотрю итог. Она выкладывает последнюю. Громов, хмурясь, разглядывает перевёрнутого с его стороны всадника, а под ним и надпись: «Смерть». — Она редко означает физический конец. В данном случае это… необратимое уничтожение старых порядков, дабы дать дорогу новым, — говорит она, аккуратно подстриженным, выкрашенным в чёрный лак ногтем постукивая о край карты, — Трансформация — твой ключ… — она всего лишь глядит Громову в глаза, а кажется, будто в самую душу, — Но чтобы повернуть его, нужно принять конец всего, что ты о себе когда-либо ведал. Всё это блажь поверхностная, а тебе нужно глядеть глубже. Страх вместе с прошлым должен искорениться в тебе, а иначе… — она руками обвела Повешенного и девятку мечей, — останешься навечно в ловушке своего кошмара. — Ну какая же хуйня, прости господи… — стонет хозяин дома на миг, пока проводит руками по лицу, уперевшись локтями о стол, а после звучно кладёт на него же ладони. Выпитая наполовину банка энергетика слегка подскакивает, лишь чудом не опрокинувшись, — «Загляни в себя глубже!» Ну охуеть совет! Может мне, бля, ещё помедитировать? — Что в лоб, что по лбу! — всплеснула руками Гадалка, недовольно сощурившись, — Что делать, решать тебе, но я настоятельно советую хотя бы прислушаться! Карты никогда не врут! Роман устало машет рукой. И чего он вообще ожидал от этой шарлатанки? Приглушённый стук в дверь прерывает диалог. Стул скрипит, когда Роман поднимается и выходит из кухни. Женщина, оставшаяся на ней одна, фыркает. Ну каков болван, ей-богу! Сложив карты обратно, она по привычке перебирает руками колоду и уже тянется было положить во вшитый карман платья, как пара выскальзывает и приземляется прямо на пол рубашкой вверх. Наклонившись, гадалка переворачивает одну, вторую. Ахает от осознания. Подняв карты и услышав приближающиеся шаги, перетасовывает их вместе со всеми и наконец убирает.

***

– И снова здравствуй, владелец… – Проваливай. Через глазок видно, как Бледный веселеет ещё больше. – О, так значит, мне не показалось… Застрять здесь, со мной… До чего же забавно, не находишь? Громов, пересилив себя, спрашивает напряжённо и тут же об этом жалеет. – Что происходит? Ты что-то знаешь? Отвечай! – Ти-и-ише, тише… Даже если бы и знал – не сказал бы… Видишь ли, мне чересчур интересно, что будешь делать ты, человек. Как будешь выкручиваться. Да и будешь ли пытаться вообще… Волчий оскал, от которого всё стынет внутри, и слов не находится. – До скорой встречи, избранный. Кто-то умирал, кто-то рождался, а Громов бродил по соседству с жизнью и смертью, чувствуя себя худшим канатоходцем в мире. В этот раз он дожидается конца круга целый и невредимый.

***

5 Он лежит на старом диване в гостиной. Одна рука расслабленно покоится чуть ниже торса, касаясь кожи под тонким свитером, а вторая в изгибе локтя прячет прикрытые глаза. Даже находясь в полудрёме, от мыслей нет спасенья. Они клубятся чёрными щупальцами, оплетают сознание и вгоняют в состояние отвратительной пустоты. Неужели он и проведёт вот так весь свой остаток жизни? Если после этого дня не наступает новый, то значит ли это, что он теперь даже не стареет? Как здесь идёт время? Идёт ли вообще? Неужели за всю жизнь он недостаточно натерпелся, и судьба решила шлифануть сверху ещё и таким вот подарком? Почему тогда не его одного? Громову не хочется думать. Не хочется быть. «Легче ведь просто отключиться и не думать о происходящем вокруг, не так ли?» Чудовища в этот раз не видно, как, собственно, и в последующие четыре дня.

***

8 Роман вспоминает об оставленном учёным чемодане совершенно случайно и чуть ли по лбу себя не хлопает от досады. Да что ж он сразу-то не сообразил?! «Потому что дни на самобичевание проёбывал. Позорище». Сотрудник КЧС, когда забирал мужчину, личных вещей взять не позволил, и все пожитки после были убраны Громовым в кладовку, в одну из множества картонных коробок. В какую именно — домовладелец так некстати запамятовал. Провозиться в поисках потребовалось около получаса, однако не безуспешно. Клацнули защёлки, глухо стукнула о стол открывшаяся крышка. Добавилось Громову чем занять руки и голову на несколько кругов вперёд — макулатуры было для этого предостаточно. Информации было вдоволь: и о гостях, и о солнце, и просто о каких-то там мудрёных научных работах для умников. Прошерстил Громов бумаги за пять дней от и до, да только никакой статьи с примерным названием «Что делать, если ты застрял в одном дне с поехавшим гостем?» — разумеется, не нашлось. От злости и бессилия, пришедшей на смену лихорадочному поиску хоть каких-то крупиц информации, Громов сгрёб листы, сунул их подмышку и вышел в ночь. А через несколько минут уже мстительно подбрасывал в костёр поленья. И срать было на невозможную жару так же, как и на то, что он весь взмок от пота. Костёр наконец разгорелся, и Роман швырнул в него, подкармливая стопкой исписанной бумаги, наблюдая за тем, как языки пламени жадно поглощают чужие труды, оставляя от них только пепел. Угрызений совести домовладелец не чувствовал от слова совсем. Ощущалось лишь глухое раздражение. Он был на взводе. И настолько в моменте ушёл в себя, что даже не почувствовал подвоха. — М-м… Какая романтика… Посиделки на природе у костра? Чего не позвал, владелец? — промурчали довольно над макушкой, и Громов, шарахнувшись в сторону, резко обернулся. — Ещё раз так подкрадёшься ко мне… — Ну-ну, не кипятись, — словно в сдающемся жесте, поднял Бледный ладони. — Я ведь на этот раз с миром… Зашёл поглядеть, как ты тут справляешься, и вижу… — по-птичьи склонил голову, издевательски выразительно поглядев на костёр. — М-м… Какая это стадия? — Желания открутить тебе башку, — рявкнул Громов, кулаки сжимая, сетуя на то, что нет с собой ружья. Забыл в дровнице. — Неужто даже не скучал? Пожар разгорается на дне глаз-колодцев. От чудовища тянет опасностью, кровью и величием бессмертия. Волна этого запаха тёплой, удушающе-ласковой волной берёт Громова в свой плен. Домовладелец кривится, утирает пот со лба и переводит взгляд на костёр. — Глаза б мои тебя не видели.

***

16 Находиться рядом с Бледным потенциально опасно. Мозги у него, особенно ввиду последних событий, совсем набекрень съехали, но Громов его теперь не боится. Он свято верит, что, если не показывать свои слабые стороны никому, то даже этой пародии на человека не захочется проверить его на прочность — по крайней мере, так было раньше. Видно, совсем уж заскучав, это ёбнутое нечто, как выяснилось позже, снесло голову агенту КЧС, аккурат до того, как сотрудник постучал в дверь Романа. Бригада, не дождавшись отчёта по рации, подсуетилась основательно, и вот вам картина маслом: целый наряд вооружённых военных в жёлтых костюмах, а чудовище только и радо. Он вышел из этой задницы с пополненным, так сказать, послужным списком, практически весь в кровище, обмотанный чужими кишками и с парой десятков дырок по всему телу – в общем, был доволен, как чёрт. Громова же, увидевшего (знаменитого на всё телевидение и ближайшие районы точно) Бледного в действии, в свете фонаря, когда ступил из дома наружу, – просто-напросто стошнило. Видок был чересчур. Даже для него. – Какие мы, оказывается, чувствительные… – сладенько съязвило чудовище после. – А ведь как из ружья палить, так это сразу… – Оно пальцами грязными и ледяными подбородок цепляет, глядит в помутившиеся от этой кровавой сцены болотные глаза хозяина дома. – Домой на ручках понести или сам справишься? Роман шлёт ублюдка на хер. Шлёт на хер и, отпихнув от себя окровавленную, холодную конечность, поднимается на крыльцо. – Ещё раз такое выкинешь, я тебя, нахуй, сожгу, – рукавом утирая рот от кислых остатков, шипит Громов напоследок. Запальчивое обещание впечатления на чудовище не производит никакого. Уёбка лишь разбирает смех, а потом он тянет: – О, я посмотрю на это с удовольствием… Кто знает, может, и представится такой случай, – домовладельцу не обязательно оборачиваться, чтобы знать, что он скалится в усмешке. – Как-никак, у нас целая вечность.

***

17 Хочется простого, человеческого – ужраться в слюни. Он знает для этого отличное место. С часу дороги от его дома в посёлке до самой окраины города. Он даже и не думал притрагиваться сегодня к ружью у кровати. Так оно и стояло там, покуда владелец на каком-то нездоровом азарте судьбу испытывал. Ведь по пути потенциальное множество разношёрстных личностей. От патрулей КЧС до уёбка Бледного. О последнем даже и вспоминать не хотелось. Тут же душила ярость. Что именно к ней примешивалось – разбираться вот вообще не было желания. К его великому удивлению – пронесло. С вывески давно стёрлось название, а окна покрылись такой копотью, что свет от них не пробивался на улицу. Роман толкает дверь и заходит в душное помещение. В разы жарче, чем снаружи. Протолкнувшись к барной стойке и устроившись на шатком стуле, глядит на лысого работника. Тот понимает всё без слов — молча ставит бутылку. Громов залпом опрокидывает в себя стакан. Алкоголь огнём обжигает глотку и растворяется кислотой в желудке. В голове крутятся мысли одна другой хуже, а на языке начинает собираться желчь. Он сглатывает и сглатывает… Бутылка стремительно пустеет, а мир начинает качаться из стороны в сторону. Группа заядлых забулдыг в углу паба громко заспорила, осыпая друг друга отборными ругательствами. В конце барной стойки расположился молчаливый пьяница, который смотрел на дно стакана, будто искал там ответы на вечные вопросы. За большим столом потрепанные жизнью старики в грязных одеждах играли в карты на жалкие гроши. Из радио с перебоями и помехами доносились обрывками последние новости. Роман уже слышал их благодаря своему домашнему. Знал наизусть. Каждое чёртово слово мог бы отрапортовать в любой момент, спроси его кто: «Что передавали 11 августа?» Одна старая женщина, закутанная в шаль, снова и снова раскладывала Таро на столе, что-то бормоча себе под нос. Домовладелец скривился от вида проклятых карт. Преследуют эти гадалки его, что ли? Пьяные выкрики и гомон вспышками напрягали унылую атмосферу паба. — Эй, ты! Ты кто вообще такой, мужик? Впервые тебя тут вижу! — раздалось сверху. Роман нехотя, лениво повернул голову и едва не упёрся носом в пропитанную мочой и блевотиной рубашку. Толстый мужик с красным потрескавшимся лицом и жидкими глазёнками навис над ним, упираясь кулаками в барную стойку. — И? — бесцветно поинтересовался домовладелец, отпивая из стакана вновь. — И?! — взревела свинья. — Ты хлебало-то своё прикрой и слушай сюда, чем так разговаривать! Здесь честные люди выпивают! Лю-ди! А у тебя глаза красные, урод! — Наверное, нашему гостю очень захотелось выпить, Сём, — слева подошёл ещё один. Худой и высокий, как фонарный столб. Его крысиное, изъеденное крупными ожогами лицо оскалилось в неприятной улыбке. — А больше ему ничего не хочется?! — заорал Семён. — Пускай, бля, теперь доказывает, или я за себя не ручаюсь! — Показывай зубы, мразь, — поддерживает ещё кто-то позади. Роман постарался не закатывать глаза, слушая этот бред. Их трое, но, скорее всего, будет больше, если начнётся драка. Им нужно выпустить пар, и они думали, что нашли хорошую жертву. Наверняка, будь домовладелец в данный момент в себе, то всё-таки пожалел бы о том, что не взял ружьё. Однако сейчас, когда в голове шумело, а по позвоночнику проходились, хлестали острые импульсы… Он с сожалением вселенских масштабов бросил взгляд на недопитую бутылку, поднявшись со стула. — Ага! Посмотрите на этого урода! Он всё-таки го… Но договорить мужик не успел: Громов схватил бутылку и со всей силы заехал ею в красную морду. Осколки и брызги алкоголя разлетелись по сторонам, а стекло больно впилось в собственную ладонь, разрывая кожу. Но быстро, пока никто не опомнился, Роман локтем ударил высокого в грудь, откидывая от себя. И едва успел поставить блок, третий пьяница, что стоял за спиной, тоже схватил бутылку. Стекло в очередной раз с резким хлопком разбилось, осколками разлетаясь по округе. — Убью, сука! — взревел Семён, сплевывая кровь на грязный пол. И тут началось: весь паб зашевелился, как улей. Громко крикнув что-то, огромный мужик со шрамом на лице впечатал кулаком в нос собутыльника. Тот перевернулся назад, опрокидывая на себя стол. Люди, только что пребывавшие в пьяном мареве, вдруг оживились и, удивленно оглядевшись по сторонам, бросились крушить мебель. Чьё-то тело врезалось в полки, уставленные дешевым пойлом. Несколько человек решило унести из заведения ноги. Семён со своей компанией кинулись в этот раз на Громова одновременно, замахав ногами и руками. Несколько ударов он пропустил, и яркая кровь быстро потекла из разбитого носа. Высокий сильно пнул в живот так, что Роман упал на колени. Раздался гогот и улюлюканье. — Жалкий утырок! Вы только посмотрите на него! Лёх, давай ещё по рёбрам, — сказал Семён, кивая высокому. И только длинный занёс ногу, как Громов стремительно поднялся и, схватив за грудки, швырнул его со всей силы через весь зал. Тот рухнул прямо на старуху в шали. — А-а-а! — отчаянно закричала она, пытаясь выползти из-под бессознательного тела. Карты Таро черными бабочками разлетелись по всему бару и плавно опустились на липкий и мокрый от пролитого алкоголя пол. — Не так быстро, — сказал Громов, сплевывая кровь. — Я ещё не удовлетворен. — Ах ты тварь! — взревел мужик и снова бросился на него. Роман, блокируя удар, коленом врезал ему в живот. Бешеный гул крови от адреналина заглушал грохот и крики пьяных. Тело будто действовало само по себе, но собственная тёплая кровь на губах наконец отрезвила с концами. Он сел на грудь зачинщика и начал размазывать кулаком заплывшее лицо. Сдирая кожу с костяшек, он ломал челюсть и представлял, как ломает челюсть Бледному. Как это Бледный лежит под ним, разбитый и сломленный, хнычущий и умоляющий. Как он скулит и просит его остановиться. Но Громов почти с сожалением покачал головой, выше занеся кулак для удара. И оскалился в залитое кровью лицо. О да, сейчас он определённо был рад, что сдохнуть в этом замкнутом круге окончательно не может. Что делал что-то, что помогало не просто отвлечься, не думать, но и достичь этого, почти медитативного состояния. Удовлетворения. Он снова ударил. Под кулаком хрустнул нос, и от вязкой крови начали слипаться пальцы. Теперь он представлял лицо отца. Сколько лет он хотел сделать это, сколько лет… Он даже самому себе не признавался в этом. Казалось бы, почему? Громов-старший ведь уже целых двенадцать лет как зарыт в земле… Ах, как же приятно… Громов глубоко вздохнул, глядя на тушу под собой. Бедный мужичок, который решил, что достаточно крут, чтобы поставить какого-то незнакомого сопляка на место, даже не догадываясь, что сопляк этот — бывалый военнослужащий, теперь лежал в луже собственной крови и осколках зубов. Он поднялся, чуть пошатнувшись, и, выпив стакан водки, что дожидался на стойке, пошёл на выход, слегка пошатываясь, переступая через сломанные стулья и разбитые кружки. Высокий сидел возле перевёрнутого стола, большими испуганными глазами вылупившись на Громова. Роман остановился напротив и, скаля зубы, резко ударил с ноги, разбивая челюсть. Мужик опрокинулся назад, громко завыл, а Громов почти развернулся, как на глаза попалась мятая карта Таро, что лежала рядом с ботинком: «Дьявол». Жара усугублялась всё больше, а алкоголь, циркулирующий по крови вкупе с остаточным адреналином, делали своё дело. Роман, свернув в проулок рядом с пабом, запнулся о смятую банку, что с лязгом отлетела куда-то назад. Чёрная, облезшая наполовину кошка, громко зашипев, спрыгнула с мусорной кучи и перебежала дорогу. Мысли в голове больше не роились назойливыми пчёлами, а Громов грудью вобрал грязный, пыльный воздух ночного города. Ни в одном ближайшем окне витрин или же многоэтажных домов свет не горел. Руки тянуло от ссохшейся крови, а костяшки ныли тупой болью. Что-то всколыхнулось впереди, отделилось от стены и двинулось в его сторону. Рефлексы на автомате закричали потянуться к ремню ружья на плече, но Роман лишь скривился и поднял голову. Оружие ведь сейчас не с ним… Из-за помутившегося сознания он не сразу разобрал, кто остановился перед ним. — Не желаешь развлечься, малыш? — её хрипловатый, мягкий голос обласкал уши. Паучьи пальцы с алыми ногтями потянулись к нему и осторожно погладили по щеке. Затем скользнули ниже. Серые глаза женщины с волосами цвета огня сверкнули удивлением. — Какой красивый, — подмигнула она. — Возьму совсем недорого, — и опустилась на колени. Они в её рваных колготках упёрлись в пыльный асфальт. Пальцы проворно расстегнули штаны, пока Громов застыл неподвижно, осознав, что она хочет сделать. И пусть делает. И пусть. Он уже забыл, когда в последний раз испытывал желание. Как давно кто-то прикасался к нему. Желал его. Тело уже не помнило, что умело чувствовать и такое. Тёплый рот взял его чуть вялый член, заставив откинуться назад, затылком упереться в стену. Расставить ноги шире, дабы равновесие удержать, выдохнуть сквозь зубы, когда чужой язык прошёлся от основания до головки и обратно. Чувствуя, как возбуждение накатывает мягкими волнами, стиснуть в руке огненные, сухие на ощупь волосы и слегка дёрнуть, заставив прекратить эту неуместную прелюдию. Она понятливо расслабляет глотку, ладонями обхватывает крепкие, мужские бёдра для опоры и удобства. Чувство, прострелившее позвоночник, заставляет перевести расфокусированный взгляд с чужого алого рта на его члене в сторону и чуть повыше. Наверное, Громов и впрямь сошёл с ума. Больное и пьяное сознание ещё ни разу не шутило с ним подобным образом. Ему вдруг померещилось, что на другом конце переулка стоит Бледный, неотрывно наблюдая за представленной взору картиной. Роман вдруг чувствует, как в мозгах что-то щёлкает. Грубо тянет за рыжие волосы, взгляд не отводя от морока, наверняка навеянного, и сам толкается бёдрами грубее, звучно выдохнув. Чужие пальцы на напряжённых мышцах удлинились бы, сладкий, тошнотворный запах духов ушёл, изменился на тот, что был бы, наверное, как тогда, у костра. Волосы в руке почернели, укоротились бы в разы. «Наверняка они жёстче на ощупь». Мягкий, горячий язык стал бы длиннее. Снизу вверх взглянули бы на Громова эти чернильные, истинно бесовские глаза, покуда он… Столь яркая картинка вспыхнула в черепе, что Романа повело. Так и не отведя взгляда от высокой, бледной фигуры, ему хватило ещё нескольких резких движений бёдрами, чтобы кончить, проглотив собственный, гортанный стон. Ощутить себя точно в лихорадке. Осознать, что это всё не морок. Что чудовище и впрямь отыскало его здесь, а сам он только что представлял, как заместо рыжей шлюхи у Громова берёт в горло именно оно… Ему вдруг стало тошно от самого себя. От мыслей и чувств разом. Он не глядя суёт деньги рыжей и, застегнув штаны, убирается отсюда подальше, свернув в другой переулок.

***

18 На следующий круг Громов садится на постели, морщится от усилившегося пекла и видит у себя на подоконнике небольшую коробку. Не так трудно догадаться, от кого. Кроме него и чудовища, никто вмешиваться в события нескончаемого, проклятого одиннадцатого августа не в силах. Окно распахнуто настежь. Коробка по бокам покрыта тёмными влажными пятнами. Открывать её Роман боится, но он – скала, кремень, непоколебимый стержень, он, бля, никого не боится (кроме своей бошки ебанутой, что вчера подкинула подобную подставу), и внеплановые подарки от чудовища пошатнуть его внутреннее равновесие не смогут (просто подарков раньше не было). Громов аккуратно раскрывает картон и видит аккуратно оторванную голову. Лицо прикрыто извозившимися в крови, рыжими волосами. Креативность Роман оценил. Пробуждение начинается не с кофе.

***

После того самого случая в переулке он смотрит на чудовище по-другому. Нет, он всё ещё часто кроет его матом и наводит ствол, если тот порывается приблизиться хоть на метр (Бледному, кажется, любая реакция хозяина дома только всласть, а на протесты максимально похуй), но чувствует себя рядом с ним ребёнком – непослушным, царапающимся и упрямым. Роман думает, что Бледный только притворяется поехавшим, и что на самом деле он просто гений в этом мире, потому как ничто не уходит от его внимания. Он приносит трупы КЧСников Громову, как собака кость хозяину – к ногам, и называет это флиртом.

***

25 – О, ты можешь не притворяться, что тебя сейчас стошнит. Я знаю, что ты уже пообвыкся ко мне, не так ли? Чудовище гаденько лыбится, а потом вдруг забирает из руки Громова сигарету. Не обращая внимания на маты, глядит на неё с мгновение, после чего тушит об крыльцо, на котором сидит хозяин дома. Затем отбрасывает к кучке трупов позади. Роман на неё невольно взгляд кидает, хотя до этого избегал и ведь правильно делал. От вида чьих-то вывороченных кишок и оторванных конечностей он тут же сереет лицом. Чудовище, разумеется, это замечает. Невинно так интересуется: – Может, в кроватку? Укутаю в одеяльце, чтобы серенький волчок не укусил за бочок… – Давно пулю в глаз не получал? – От тебя, дорогой домовладелец, хоть в самое сердце, – театрально заявляет, скалясь, наклоняясь ближе. – У тебя оно есть? – вторит почти интонацией Громов. Исключение – приличная добавка яда. Домовладелец отклоняется назад, подальше от извращённого психа, а псих этот выдаёт: – Могу показать. Мурлыкнув, он поднимает руку, ногтями касается собственной грудной клетки и, глядя прямо в расширившиеся в этот миг глаза напротив, вдавливает пальцами грубо в собственную кожу. – Ёбнутый! – рявкает хозяин дома, подрываясь со ступеньки, делая пару шагов назад на крыльцо подальше от чудовища, что, кажется, вот-вот собиралось явить перед ним ещё и свои внутренности. — Как там люди говорят… Главное, что внутри? — тянет Бледный, впитав жадно столь увлекательную реакцию. Над ней же и ржёт. А затем, сука такая, стебётся снова. Будто фанаткой повёрнутой с придыханием произносит, ладонь к щеке прикладывая. — Ах, видел бы ты сейчас своё лицо… Просто прелесть. Громов мысленно костерит ублюдка, показательно вскидывает средний палец и хлопает дверью.

***

Он доводит его до ручки, с каждым кругом всё больше и больше. Домовладелец уверен, что чудовищу просто напросто скучно, вот только не понимает, в чём веселье трахать ему мозг каждый раз. Заглядывать в окна, вести задушевные беседы, устраивать бойню на участке, охуевать в край и расхаживать по его дому. Вести лекции о вреде курения, держать в напряжении и незнании, что будет на этот раз, касаться. Иногда, когда удастся подкрасться, проводить костлявыми пальцами вдоль позвонка через ткань, вызывая мурашки и праведный гнев. По-убогому шутить, называть дорогим, человеком, избранным, владельцем и глядеть, глядеть в самую душу этими глазами-колодцами… — От тебя так пахнет, владелец… Так бы и съел. — Убери нахуй от меня свой язык, обмудок! Пристрелю!

***

Всё принимает настолько плачевный оборот, что Громов, признаться, начинает привыкать к этому постоянному трёпу над ухом — по-другому никак. Чудовище держит его в тонусе – всегда настороже, а домовладелец чувствует, что начинает эмоционально подпитываться им и его выходками. Он отмахивается от этих мыслей как от надоевших мошек, однако от этого они никуда не деваются. Как и те, что более опасные. Ворошить которые чревато последствиями в виде ярких вспышек такого содержания, что хочется пулю в мозги себе всаживать раз за разом. Мысли такого характера, как правило, вылазили уже ближе к концу круга, в ночи, либо приходили в виде картинок во снах. После них Громов проводил под ледяным душем по часу, пытаясь угомонить себя ниже пояса и проклиная тот день, когда он повстречал Бледного. Такой хуйни раньше с ним не творилось ни-ког-да. И он, откровенно говоря, в край заебался. Не знал, что с этим всем делать.

***

31 Шёл тридцать первый день блядского гостеприимства, когда чаша (а скорее чашечка) терпения Бледного наконец переполнилась, а мозги окончательно набекрень съехали. Иначе этот пиздец и не объяснишь. Ублюдок завалился к Громову как к себе домой (спасибо, что хоть дверь осталась цела) и довёл до ручки выходками. Через плечо хозяина дома заглядывая, наблюдая, как тот, пытаясь сохранять каменное лицо, обжаривает фарш с картошкой — клешни свои таки распустил. Стиснул вдруг чуть ниже рёбер по бокам, сжал, пока сетовал на то, что пахнет всё это дело на сковородке для таких, как он, то есть гостей, омерзительно. Да таким тоном, словно ничего выходящего за рамки его руки не вытворяли. Словно чудовище не воспользовалось мгновением, в которое Громов застыл, не пробежалось пальцами ниже, до самого края ткани и не мазнуло ледяной подушечкой пальца по маленькому участку кожи чуть правее тазовой косточки. Тут же, получив по рёбрам за нарушение личного пространства, с грустным ебалом (домовладелец прекрасно знал, что это всё напускное), Бледный спросил: «Тебе жалко, что ли?». На разъярённый взгляд удивительно покладисто затих, пытаясь свою тушу умостить на кухонном стуле. Получилось скверно с его-то габаритами. С подозрением покосившись на эту сцену, Громов налил себе уже второй стакан припасённого коньяка, игнорируя остаточное покалывание, окатившее позвоночник. Волной ударившее в живот. Расслабить нервы всё-таки было срочно необходимо. Бутылка брякнула о стол, пальцы обхватили стакан, и домовладелец, бедром оперевшись о столешницу, сделал пару глотков. Там, где был его кадык, горело от чужого взгляда. У Романа нет желания спрашивать чудовище о том, что ему тут понадобилось. Всё равно гад отмолчится или тему переведёт. Домовладелец, утерев рот рукавом от капли алкоголя, оповещает незваного гостя о том, чтобы тот убирался, а сам идёт в ванную. Всё равно еда теперь в горло не полезет. За дверью он раздевается, закинув шмотки мимо корзины для грязного белья куда-то в угол, и обнажённым ступает в ванную под душ. Уже после, натянув чистое бельё и штаны, обтирая полотенцем влажный торс и короткие волосы, Громов идёт обратно. Сегодня день удивительных событий, не иначе. В доме тихо, а значит, Бледный-таки ушёл. Роман на всякий случай ещё заглядывает в кабинет и гостиную — мало ли, и только после идёт в спальню. Хвала богам, до конца этого круга у него выйдет поспать несколько часов. Домовладелец заметил со временем, что сон тут почти не нужен, однако хуже уж точно от него не будет. С этим мысленным утверждением он, лениво обтирая затылок полотенцем, погружённый в мысли и приятную негу от алкоголя, заходит в комнату. Тут же крупно вздрагивает, боковым зрением замечая у стены инородное нечто. Им оказывается — кто бы мог подумать — ублюдок Бледный. — С хера ли ты тут забыл? — после короткого испуга от неожиданности приходит злость, правда, напоминающая по большей части привычное раздражение. Может, на несколько процентов сильнее, чем обычно. Возможно, они увеличиваются по мере того, как долго его вопрос игнорируется. Видите ли, чудовище в моменте слишком занято, чтобы снизойти до него, простого смертного, в этом вопросе. Оно пялится на открытую кожу домовладельца так, что хочется прикрыться как минимум, а как максимум — убраться от греха подальше. Впрочем, глаза его наконец скользят выше: по широким плечам, лёгкой щетине на подбородке, по носу с горбинкой… Наконец, добираются до нахмуренных бровей и потемневших от напряжения болотных глаз. — Ну? Я жду. Выметайся, — почти миролюбиво, если бы не ебучая боевая готовность, произносит Громов, складывая руки на груди. — Ну-ну… Где же твоё гостеприимство, дорогой владелец? Я лишь исследовал обстановку… Всегда было интересно, как выглядит твоя спальня, — скалится чудовище и делает шаг навстречу. И только сейчас Громов замечает, что с Бледным творится что-то неладное. Домовладелец, нахмурившись сильнее, вдруг и сам полностью фигуру взглядом обводит и, кажется, в горле его пересыхает. Грудная клетка его тяжело поднимается и опускается, словно кто-то мешает сделать вздох (а нужно ли это вообще такому, как он?). В узком пространстве у стены, между изголовьем кровати и шкафом, в полумраке, он кажется хищным зверем – тем самым, который никому ничего не прощает. А ещё у него стоял – здоровый, мать его, хер, своими очертаниями прослеживаясь через штаны. Бледный поглядел прямо на хозяина дома, не моргая, несколько секунд и потом произнёс глумливо: — Что-то не так, владелец? — Меня не волнует, что там у тебя в башке, я ясно выразился, чтобы ты, блять… — Роман даже и не заметил, что голос его был севшим: то ли от ужаса перед тем, что чудовище реально свихнулось, то ли от… Договорить ему не дали. Бледный вторым шагом преодолел расстояние между ними, резко опустившись на колени. Громов хотел убежать, дать кулаком ублюдку в рожу, пальцами раскроить ему череп, но он попросту не успел. Бледный – слишком быстрый мудак – больно схватил его за загривок, как сука своего щенка, и притянул к себе, вгрызаясь в губы. Пользуясь секундным ступором, проникая длинным языком в чужой рот. Бледный целовался обезоруживающе, не прося взамен ничего, как поганый добродетель. Громов знал, что должен чувствовать всё что угодно, за исключением возбуждения, однако оно столь сильно овладело его телом, что он на пару мгновений даже передумал убивать поехавшего – но только на пару мгновений. Он и не заметил, как под давлением чужой руки на груди опустился на лопатки - прямо на пол. Бледный прижался к нему холодным, массивным, острым телом, зубами своими больно впиваясь в место куда-то над ключицей и оттягивая кожу, на что домовладелец, зашипев, попытался было отпихнуть мерзавца, но ему не дали. Сжали рёбра, прямо как на кухне, однако теперь сильнее, дорвавшись. Размашисто лизнув оставленный укус, на несколько мгновений спустились ниже, не пропуская ни одной детали до самого пупка, где живот предательски втянулся. После покусывали бока, поднимаясь обратно к плечам. Роман чувствовал себя точно в лихорадке, однако всё это оказалось полной хренью по сравнению с теми ощущениями, которые появились от того, как Бледный начал губами втягивать кадык Громова. Это было почти оргазмом, домовладелец знал точно. Он рвано выдыхал сквозь зубы, подрагивая, пока гость сосал и облизывал его адамово яблоко, руками сжимая бёдра до синяков. Хозяин дома почти терял сознание и знал точно, что на его шее расцветала лента всех оттенков фиолетового, если не красного. Теперь важен был лишь вкус. Запах. Линия нижней губы. Соль на языке. Горячее и холодное дыхание. Всполохи жара внутри, под кожей, будто по венам по очереди зажигали бенгальские огни. Ногти Бледного скользили по крепкой, ещё влажной после душа спине. Давили на лопатки, повторяли рёбра, сжимали и тянули трапециевидные мышцы. Он трогал Громова так, словно вырезал из него новое тело. Тот глухо мычал ему в рот, иногда отрывался, чтобы глотнуть воздуха, но губы Бледного тут же обрушивались на него с новой силой, и тогда домовладелец невольно подавался навстречу, задыхаясь, его кожа намокала, скользя под пальцами, и он сопротивлялся всё меньше и меньше, до тех пор, пока... ...в общем, Громов всё-таки капитулировал. Дело было в неприлично длинном языке, что вмиг обвился вокруг его члена, когда штаны, наконец, благодаря усилиям чудовища спустились вниз и теперь болтались где-то на щиколотках. Громов стон сдержать не сумел от подобного. Руками позади, оперевшись понадёжней, старался не смотреть. Либо в потолок, либо в никуда. В голове была сплошная каша, клубок из запутанных мыслей, что смазались, но будто бы так и надо. Как будто так правильно. Он в какой-то момент таки опустил взгляд вниз, чуть ли не обмер и осознал одну неопровержимую истину, от которой защипало щёки: Бледный может ломать ему шею, как раньше, доводить до тахикардии выходками, пиздеть о том, какой он страшный серый волк, но всё это сейчас залупы не стоило. Если раньше звание «избранного» звучало как издёвка, то сейчас, судя по тому, как глядели снизу вверх на него, эти чернильные глаза с расширившимися зрачками, можно было подумать, что чудовище видит Громова как нечто божественное. Он даже, кажется, не моргал, дабы успеть уловить любую, даже самую маленькую деталь. Он валялся у ног домовладельца и настолько самозабвенно отсасывал ему, что позабыл и про себя самого, и про всё вокруг. Громов думает, что такая власть – тоже ничего так. Невыносимый язык вдруг исполнил что-то такое, от чего Громов, не владея собой, сжал чёрные, как оказалось, жёсткие волосы, резко двинув бёдрами, запрокидывая голову и вновь не сдерживая стон. Толкнулся снова и снова, ведь ещё совсем немного, и он… Укус, не щадящий ни разу, последовал чуть выше коленки, с внутренней стороны бедра. Громов дёрнулся, зашипел, ведь мудак подгадал момент, когда он практически кончил, и, отстранившись, перешёл на другие зоны. Когда кончик чужого языка скользнул меж ягодиц, Роман в сопротивлении заёрзал. Нашёл холодную грудную клетку, в которой, на удивление, хоть и безумно медленно, но вполне различимо билось сердце чудовища, и через пару настойчивых толчков домовладельца приподняли, по-свойски сжимая упругие ягодицы. Твёрдый пол сменился на смятую постель… Шёл тридцать первый, никак не последний круг.

***

3 — Ну какая же хуйня, прости господи… — стонет хозяин дома на миг, пока проводит руками по лицу, уперевшись локтями о стол, а после звучно кладёт на него же ладони. Выпитая наполовину банка энергетика слегка подскакивает, лишь чудом не опрокинувшись. — «Загляни в себя глубже!» Ну ахуеть совет! Может мне, бля, ещё помедитировать? — Что в лоб, что по лбу! — всплеснула руками Гадалка, недовольно сощурившись. — Что делать, решать тебе, но я настоятельно советую хотя бы прислушаться! Карты никогда не врут! Роман устало машет рукой. И чего он вообще ожидал от этой шарлатанки? Приглушённый стук в дверь прерывает диалог. Стул скрипит, когда Роман поднимается и выходит из кухни. Женщина, оставшаяся на ней одна, фыркает. Ну каков болван, ей богу! Карты, сложив обратно, она по привычке перебирает руками колоду и уже тянется было положить во вшитый карман платья, как пара, выскользнув, приземляется прямо на пол рубашкой вверх. Наклонившись, гадалка переворачивает одну, вторую. Ахает от осознания. Подняв и услышав приближающиеся шаги, перетасовывает вместе со всеми и наконец убирает. Убирает к остальной колоде пятнадцатый и шестой аркан.