Для души

      - Дорогой мой, кажется, вам на сегодня достаточно. -  после этих слов винный бокал из руки Мастера мгновенно исчез. Хотел бы он сказать, что произошло это по самому настоящему волшебству, которое ему не раз обещал показать профессор темной магии, с которым он познакомился несколько месяцев назад, но нет. Бокал забрала Маргарита и, пройдя в другой конец комнаты, поставила на самую высокую стопку книг, которую смогла найти. И только после этого вновь обратила пламенный взор на своего друга.       Мастер не мог сказать, что она смотрит на него укоризненно или с жалостью, но уже то, как точно женщина скопировала и манеру речи профессора и его интонацию, показывало -  она совсем не рада видеть, во что Мастер так старательно превращал себя при помощи дешевого но крепкого алкоголя.       Не сказать, чтобы он мгновенно протрезвел со стыда, но усовестить его всё же получилось. Видать и правда, пора прекратить предаваться пьянству, раз его подруга так просит.       Раньше ведь такого не случалось. Марго смотрела на его привычку топить печаль в вине сквозь пальцы, и даже могла разделить с ним не только его тоску, но и бокал другой. А после обнять. Утешить. Или даже развеселить. Но сейчас она говорит ему - “Хватит.” И ведь не в привычной, более откровенной и даже резкой манере: “ Хватит с тебя, мой милый, на сегодня и пьянства и этого дня! Ложись спать”. Нет. Речь звучит более формально и отстраненно и это особенно бьет по живому.       Только больно не от того, что и как говорит ему сейчас Маргарита Николаевна, а от того, что подобное Мастеру говорит не Он. Не она должна увещевать и ругать его за то, как сильно он надрался. Не она должна забирать бокал и просить перестать разрушать свой разум, свой талант, свою душу. Не она.       И попытка Марго подменить собой другого человека (человека ли) ещё раз доказывала Мастеру, что сегодня и правда всё должно закончиться, как Он и обещал.       Когда он только познакомился на ночной улице с профессором темной магии Теодором Воландом, ему сразу сказали, что через несколько месяцев им непременно придется расстаться навсегда перед самым праздником Пасхи. Признаться, поначалу он совершенно не придал этому значения. Ну расстанутся и расстанутся, рассуждал Мастер в первые дни знакомства. С кем он только не расставался за целую жизнь. И не упомнить. Однако, подобные мысли казались правильными до посиделок в подвале в компании друг друга, бюста Понтия Пилата, и, изредка, Марго. До того, как он дал профессору прочесть свою скандальную пьесу “Пилат”. До того, как он начал посвящать герра Воланда в детали идеи нового романа, о том, как Князь тьмы решил посетить Москву. До того, как они начали общаться так откровенно, так по-дружески. До того, как Мастер понял, что безнадежно влюбился в Теодора. Влюбился в самого Сатану.       Мастер глубоко вздохнул и спрятал лицо в ладонях. При свете нескольких свечей, глядя на замершую в тягучей тишине Марго, Мастер невольно разбудил одно воспоминание, и теперь изо всех сил пытался не разрыдаться. К горлу подступил ком. Глаза жгло.       А память так не вовремя во всех красках рисовала родной подвал месячной давности. Тогда тоже горело несколько свечей. Меньше, чем сегодня. Зато дрова в печи полыхали вовсю: ночь 20 марта 1930 года хоть и не была рекордно холодной, но и теплом не баловала. Мастер тогда сидел на полу возле буржуйки, окруженный книгами, как король - подданными.       А Теодор вальяжно развалился на старом узком диване, вертел бюст Пилата в аристократически изящных ладонях и с ехидной ухмылкой доказывал, что именно так римский прокуратор при жизни и выглядел. На резонную просьбу представить хоть один основательный аргумент в пользу своей теории профессор без тени смущенья, без сомнения и без малейшей паузы заявил, что видел прокуратора лично и сам может служить свидетелем истины.       Сказано это было столь искренне и безапелляционно, что Мастер опешил от неожиданности и застыл с раскрытым ртом. Слов в ответ не находилось. А когда Теодор с лицом обиженного ребенка стал упрекать собеседника в неверии, Мастер не выдержал и от всей души расхохотался. Казалось, он смеялся целую вечность, да еще так громко, что и на соседней улице могли услышать. Он думал, что ему придется извиняться перед немецким другом за такой яркий эмоциональный всплеск, но когда удалось проморгаться от выступивших слез, Воланд уже не выглядел обиженным. Злым - тем более.       Он теперь сидел ровно, на самом краешке дивана, ласково вглядывался в лицо Мастера напротив и улыбался. От нежности, пронизывающей всё его существо, Мастер ощутил, как жар опалил щеки. Мужчины застыли, глядя друг другу в глаза и только пламя свечей трепетало между ними. Мастер изо всех сил старался не сделать резкого движения, не отвести глаз. Даже дышать в тот миг побоялся; настолько хрупким и зыбким казалось окружающее пространство. Не только его взгляд, но и, казалось, весь мир сузился до Воланда - одного - единственного. И тут мозг, быстро и безжалостно, точно пуля, пронзила мысль, что он, бедный, почти одинокий Мастер, готов был отдать всё на свете, лишь бы целую вечность просидеть в подвале, только бы Теодор оставался рядом.       Мужчина вздрогнул от шока и моргнул. Наваждение рассеялось. Мастер поспешил всем телом отвернуться к огню и уткнулся лицом в колени, рассудив, что без последнего движения будет замечать профессора краешком глаза. Резко захотелось побыть наедине с собой и ни о чем не думать. К сожалению, Теодор мысли читать не умел и потакать слабостям Мастера не собирался. По-своему рассудив действия человека, темный маг встал, стащил с края дивана линялый шерстяной плед и, подсев к Мастеру, укутал их обоих. Мастер не слышал чужих шагов и тем более не мог предположить, что его резко и бесцеремонно втянут в объятия со спины.       Всё застыло, смешалось в единый - бесконечный - прекрасный миг, в котором осталась сплошная нежность прикосновений, эмоций и чувств. Впервые за всю свою жизнь Мастер позволил себе просто облокотиться на тёплое крепкое тело, положить опустевшую от мыслей голову на чужое плечо и уснуть без тревог, убаюканный безопасностью и треском поленьев.       Из воспоминания Мастера выдернул полу задушенный всхлип. Проморгавшись, он перевел взгляд на Марго, пытаясь понять, как умудрился довести её до слез, но она, хоть и глядела печально, не плакала. И тут в голову пришла столь абсурдная мысль, что мужчине она показалась до абсурдного забавной: эти скорбные жалкие звуки издавал он сам.       Не хотелось верить, что с отчаяния он опустился до истерических рыданий, но пустая тишина начала давить, и Мастер собрал все силы, чтобы разбить её веселым смехом, желая подбодрить и себя и подругу. Вот только из легких вырвался не то невнятный высвист, не то полу задушенный скулеж. Мужчина зажал себе рот ладонью и резко вдохнул через нос, пытаясь успокоиться, но только поперхнулся и громко закашлялся, пытаясь отдышаться.       А Маргарита, потеряв всякие силы, присела рядом с другом и по-родительски обняла его за плечи, позволяя спрятать лицо в волосах и восстановить дыхание. Это помогло, и через десяток глубоких вдохов Мастер ослабил объятия и они немного отсели друг от друга.       Они смотрели друг на друга, стараясь понять, что в их жизни свернуло не на ту дорожку, раз они оказались в уже не столь уютном подвале вместе, но уже сломленные более сильной любовью, чем та, что они питали друг другу. И пламя свечей, пляшущее на стенах, меняла их образы до неузнаваемости; превращая одного в скорбного мученика на краю гибели, а вторую - в древнюю бестию, застывшую на грани отчаяния и безумства.       Мастеру стало казаться, что он погрузился в некий транс, а душа его измучилась настолько, что отделилась от засевших в теле чувств и тенью улеглась в дальнем и самом темном углу комнаты. И словно со стороны он видел как лицо Маргариты наполняется решимостью и злостью, как пушатся её волосы, словно клубок взбешенных змей на голове гомеровской Горгоны, как в родных глазах напротив разгорается бешеный огонь, способный обратить в пепел всё, что посмеет встать на её пути. В этот миг его подруга как никогда напоминала настоящую королеву. Или ведьму.       Теодор однажды сказал ему, что в Марго и правда течёт кровь властительниц и колдуний, и что даже Мастеру, да и ему самому не стоит специально её злить, ведь ведьмы на эмоциях могут натворить очень много нехороших дел. Дел, последствия которых убрать или распутать будет трудно даже самому Хозяину тьмы. Мастер на такую лирическую оценку только головой покачал и про себя похихикал. Вот только сейчас стало совсем не до смеха.       Он скорее увидел, чем физически почувствовал, как Марго взяла его руки в свои и заговорила. Её речи доносились словно издалека, проникали в сознание медленно, точно сквозь толщу воды, и при этом их смысл совершенно ускользал от Мастера, будто его подруга говорила на иностранном языке. Но, к своему удивлению, его тело не просто кивнуло на слова женщины, которую Мастер-в-углу с каждым мгновением узнавал всё меньше, но и само начало что-то крайне гневно вещать, всё сильнее распаляясь, яростнее жестикулируя и, вскочив с насиженного места, принялось метаться по комнате и валить на пол стопки ни в чем не повинных книг.       Дух Мастера с любопытством и ужасом следил из дальнего угла, как вслед за беснующимся “Пьерро” с кушетки грациозно поднялась “Бестия”, как присоединилась к своему нескладному другу, как они вместе принялись крушить всё, до чего удавалось дотянуться, и их движения, злые выкрики, истерический смех, бурное воодушевление - всё это походило на безумство двух бешеных диких животных, случайно забредших на стоянку древнего человека.       Картина происходящей была до того чудовищной и невообразимой, что Мастер решил отсидеться в углу и не вмешиваться в происходящее, боясь, что сойдет или сойдет с ума от чужого безумия, или что эти дикие бестии разорвут его в немом припадке ярости. И только когда одну из стоящих на столе свечей чуть не сбила брошенная дикарем книга, Мастер не выдержал и прикрикнул: “А ну угомонитесь, черти полоумные. Ладно, рукописи мои не пожалели, но вы так и подвал и себя спалите! Ну и меня заодно.”       Мастер не услышал собственного голоса, но идиота в брюках и пиджаке, кажется, проняло. Он остановился, огляделся по сторонам, видимо, оценивал последствия собственного бескультурья, злорадно подумалось Мастеру, глубоко вздохнул и обратился к Бестии.       - Марго, знаешь, а ты права. Если уж этот неблагодарный бесчувственный чурбан решил выкинуть меня из своей жизни, то и я имею полное право поступить с ним так же. И подарки его мне тогда тем более без надобности! - “Боже, ну наконец-то человеческая речь а не гнусное звериное рычание. Погодите, про кого это он?” хоть ответа на вопрос Мастера и не последовало, всё стало очевидно, когда худощавые, заляпанные чернилами, мужские пальцы выудили из нагрудного кармана небольшую старинную монету. “Мне же её Воланд подарил на удачу. Сказал, что она не просто китайская и очень древняя, но ещё и волшебная. И что стоит мне её подбросить и загадать желание, как оно тотчас сбудется, когда монетка ударится об пол. Да как ты посмел её трогать без спроса?! А ну верни на место, придурок!”       Не в силах дальше терпеть подобные выходки, в надежде предотвратить непоправимое, душа писателя устремилась из угла комнаты в прямо в сторону мужского тела, готовящегося подбросить старинный медяк в воздух. Вот только, к сожалению, Мастер обрел ощущение целостности себя уже после того, как монетка, сверкая и вращаясь, описывала дугу в сторону лестницы. Поймать её Мастер бы никак не успел и судорожно попытался представить, чего бы он хотел вместо исполнения злобного проклятья Теодору на всю оставшуюся жизнь страдать от неразделенной любви. Образ огромного черного мейн-куна, млеющего под лаской улыбающегося Профессора сам возник перед глазами и Мастер от всей души пожелал - Хочу стать котом!       В тот же миг монетка звякнула о ступеньку лестницы, отскочила и угодила в одну из трещин в рассохшихся половых досок. Сперва Мастеру показалось, что ничего не произошло, и хотел посмеяться от собственной легковерности в магию и прочие ненаучные сказки, вот только металлический звон будто повис в комнате, а потом начал нарастать, разливаться на всё пространство, искажаясь до колокольного набата, способного громоподобным гулом расколоть голову Мастера пополам.       Мужчину повело влево. Качнувшись, на нетвердых ногах он проделал пару шагов, пока не запнулся о стопку макулатуры и не полетел вниз. В глазах предметы размыло до отдельных резких линий и контрастных пятен. Очертания предметов завращало, скрутило, а потом резко потянуло вверх. Мастеру показалось, что его в один миг растянуло, а затем уменьшило и сплющило, отчего кости и мышцы пронзило обжигающей болью.       Лишь на краткий миг комната обрела четкость, и невдалеке писатель увидел побледневшую от шока и ужаса, оседающую у стола Маргариту, а потом мир померк.