Losing My Religion

Утро пришло холодное и серое, но Юнги уже проснулся раньше, чем солнце успело полностью осветить комнату. Сердце колотилось, дыхание казалось слишком коротким, как будто воздуха катастрофически не хватало. Он открыл глаза и на мгновение ощутил панический прилив тревоги. Но рядом, почти случайно, он почувствовал присутствие Чимина. Тот всё ещё спал, скрутившись клубочком в уличной одежде прямо рядом с Юнги — так, как он уснул после ночи, полной напряжения и переживаний. И это простое ощущение рядом кого-то живого дало Юнги маленькое облегчение. Он осторожно отстал, поднялся с кровати и направился на кухню. Дверь скрипнула тихо, но эта тишина не пугала — наоборот, казалось, что мир пока замер в этом спокойном состоянии между сном и днем. Юнги включил газ, достал сигарету, затянулся, выдохнув длинно, позволяя дыму растянуть тревогу в воздухе. Потом заварил кофе, наливая по чашке для себя и для Чимина. Через некоторое время Чимин проснулся, потянулся, ещё немного не понимая, что он здесь, а что произошло прошлой ночью. Он медленно поднялся и направился на кухню. Дверь скрипнула, и запах кофе смешался с лёгким дымом сигареты. — Доброе утро… — тихо сказал он, подходя ближе, боясь нарушить хрупкое равновесие Юнги. Юнги молчал, только кивнул, предложив чашку. В этом утреннем молчании не было напряжения сцены вчерашнего вечера, но тревога ещё висела в воздухе, едва заметная, как тень за каждым движением. Чимин заметил, как Юнги наливает кофе. Сначала одну кружку, затем другую и каждый раз он следил, чтобы количество было одинаковым. Идеально одинаковым. Капли, которые могли случайно упасть, он ловко подтирает рукой, хотя Чимин видел, что это уже почти навязчивая привычка. Чимин тихо наблюдал, не перебивая, позволяя Юнги быть самим собой. Чимин осторожно сел на стул рядом, держа чашку в руках, и наблюдал за ним. Молчание длилось несколько мгновений, прежде чем он наконец тихо сказал: — Юнги… ты не один. Юнги сжал губы, не поднимая взгляда. Его пальцы сжимали кружку, словно она могла удержать его от падения внутрь самого себя. — Я знаю — прошептал он, голос тихий, дрожащий.  Чимин слегка наклонился к нему, положив руку на его плечо. — Я не уйду, — сказал он мягко, — даже если будет тяжело. Я рядом. Ты можешь опереться на меня, даже когда всё кажется… невозможным. Юнги впервые поднял глаза, и на его лице мелькнуло что-то почти незаметное, это облегчение. Он кивнул, позволяя себе сделать ещё один глоток кофе, а потом медленно отпустил напряжение в плечах. — Спасибо— тихо сказал он, почти шёпотом, — что остался. — Всегда останусь, — ответил Чимин, сжимая его плечо немного сильнее. Чимин наблюдал за ритуалами Юнги ещё некоторое время. Он не пытался останавливать его, просто сидел рядом, позволяя быть самим собой. Потом тихо сказал: — Юнги… мне непонятно. То, что ты делаешь… это помогает тебе справляться?  Юнги слегка кивнул, всё ещё держа кружку в руках, но не постукивая пальцами. Его взгляд был усталым, почти смиренным: — Да, если я нарушу порядок, если что-то будет не так, то становится хуже. Чимин слегка наклонился к нему, положил руку на его: — Ты не должен справляться один. Я рядом, даже когда всё кажется слишком тяжёлым. Но… — Чимин опустил взгляд, сжал кулак на колене, — я даже не знаю, как это делать правильно. Как поддерживать кого-то, когда сам путаешься в страхах? Юнги слегка наклонил голову, его пальцы перестали постукивать. — Просто будь рядом. — Его слова были резкими в своей краткости, но в них не было угрозы, только настойчивость. — Не убегай. Даже если тяжело. — Но это… — Чимин попытался что-то возразить, — это большая ответственность… — Я знаю. — Юнги сказал это без малейшей улыбки, но с твёрдостью, которую трудно было не заметить.  Чимин глубоко вздохнул, сердце сжималось от напряжения и тревоги за него. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. И тогда Юнги резко, почти внезапно, сказал: — Переезжай ко мне. Чимин замер. — Что? — выдохнул он, удивлённо, взгляд скользнул по Юнги. — Прямо сейчас? — Да. — Юнги кивнул, коротко, настойчиво. — Но это… — Чимин снова попытался возразить, — это серьёзно. Мы… ты знаешь... — Я знаю. — Юнги снова кивнул, взгляд твёрдый, спокойный в своей настойчивость. — Я не прошу тебя думать. Я прошу быть рядом. Чимин посмотрел на него, сердце сжалось от смеси тревоги и заботы. И несмотря на страх перед неизвестным, перед изменениями, он почувствовал, что не может отказаться. — Хорошо… — тихо сказал он, — я перееду. Я буду рядом.

***

— Мама… — сказал он, стараясь мягко, но достаточно решительно, чтобы привлечь внимание. — Я хочу переехать. На мгновение тишина охватила комнату.  Мама обернулась, глаза широко раскрылись, губы приоткрылись. — Что?! — воскликнула она, едва веря услышанному. — На какие деньги?! Куда? К кому?! Чимин глубоко вздохнул, стараясь держать голос ровным, но ощущение внутреннего напряжения невозможно было скрыть: — Это… моя собственная жизнь.  Мама шагнула ближе, чуть нависая, словно пытаясь через рост и взгляд заставить его передумать: — Ты не понимаешь, что это значит! Это ответственность, расходы… куда ты идёшь, что с работой, что с учебой?! Чимин крепче сжал кулаки, но голос оставался спокойным: — Я понимаю. И я готов к этому.  Чимин не был готов. Мама замерла, глаза всё ещё горели недовольством и тревогой, но Чимин увидел, что в её взгляде появилась и часть удивления: она не ожидала такой твёрдости, такого решительного шага. — А правда ли то, что передал мне твой отец? — продолжала она, голос уже дрожал от смеси гнева и тревоги. — Что ты… гей?  — Да. На этом её терпение лопнуло. Она сделала шаг к нему, лицо налилось красным, руки дрожали, словно готовясь нанести удар словом: — Значит так! — выкрикнула она. — Это твой последний день в нашем доме! Всё! Понимаешь?! Последний! И после этого можешь идти на все четыре стороны! Чимин замер, словно удар по грудной клетке. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Слова матери звучали не просто как приказ , они рвали его внутренне, оставляя ощущение полного одиночества — Мама… — тихо начал он, но та перебила его жестким, резким жестом руки. — Не смей мне возражать! — крикнула она, — И не думай, что я буду терпеть это! Ты разрушил всё! Ты… ты разочаровал меня! Чимин стоял в тишине, слова застряли в горле. Мама снова отошла, гнев ещё дрожал в её руках и глазах, но голос слегка стих: — Считай, что это конец, — сказала она, почти шепотом теперь, но с той же холодной категоричностью. — И пусть твоя жизнь идёт к чёрту. Чимин поднялся в свою комнату. Сердце сжималось от гнева, боли и обиды на маму, которая только что унизила его и объявила, что это их последний совместный вечер. Он оперся о дверь, глубоко вздохнул, смахнул слезу с щеки и оглядел комнату, будто прощался с всем, что когда-либо было знакомо и безопасно. На кровати лежала небольшая сумка, которую он раньше брал в путешествия по Европе, в поездки и маленькие путешествия — тогда это было игрой, приключением.  Теперь же она стала средством к свободе, к возможности быть рядом с Юнги. Чимин с трудом открыл её, глаза блестели от слёз, но руки действовали решительно. Он складывал туда вещи, одежду, необходимые мелочи. Он не знал точно, куда ведёт этот шаг, не думал о будущем, о том, как тяжело может быть, но в сердце было одно непреложное ощущение: он хочет быть с Юнги. Пусть придется обнищать, пусть придётся бороться, но быть рядом — это важнее всего. Чимин подошёл к тумбочке, где аккуратно были сложены деньги, которые он откладывал. Это были доллары, чуть больше пары тысяч, это немного, но достаточно для того, чтобы начать.  Раньше он почти всегда тратил их на одежду, на мелкие удовольствия, а теперь каждый доллар имел значение. Он аккуратно сложил деньги в сумку, проверяя, чтобы ничего не потерялось.

***

Музыка домашнего оркестра стихла. Последние аккорды затихли, оставляя после себя едва уловимое эхо. Юнги аккуратно положил руки на клавиши, выдохнул и поднялся, делая вид, что всё в порядке. Он попрощался с музыкантами, затем с заказчицей — матерью Чимина, улыбка была вежливой, отточенной. Чимин, сидя в углу, достал телефон и быстро написал смс: «Жди меня на улице, в пятидесяти метрах от дома».  Сердце колотилось, но решимость была сильнее. Он не мог оставаться внутри, не мог сидеть, когда Юнги ждал снаружи, словно якорь в этом хаосе. Он уже ждал Чимина, внимательно оглядывая улицу, как будто предугадывал момент встречи. Чимин согласился жить с ним. Он скользнул мимо гостей, стараясь не привлекать внимания, сумка едва касалась плеча. Сердце сжималось, адреналин поднимал темп дыхания, но он не остановился. Резким рывком он выскользнул на улицу, и в тот же миг встретился взглядом с Юнги. Юнги кивнул чуть заметно, лёгкая искра облегчения промелькнула в глазах, и Чимин рванулся к нему, не думая ни о чём другом, кроме того, чтобы быть рядом. — Такси? — спросил Юнги, не останавливаясь. — Да, давай вызовем, — кивнул Чимин и быстро набрал номер. Через пару минут они уже садились в машину, сумка Чимина лежала у его ног, руки скользили друг к другу на короткий момент, прежде чем снова занять привычное положение. По дороге домой они говорили мало, скорее делились ощущениями. Чимин рассказывал о своих мыслях, Юнги слушал, время от времени кивая. Иногда они смеялись тихо над какой-то мелкой деталью утра, словно этим смехом прогоняли остатки напряжения. Они вошли внутрь квартиры.  — Теперь твоя кровать, — сказал Юнги, едва улыбнувшись, указывая на угол комнаты. — А куда сложить мои вещи? — спросил Чимин, ставя сумку на пол. — Я расставлю сам, — коротко ответил Юнги, и, несмотря на краткость, в голосе чувствовалась забота. Чимин сел на кровать, наблюдая, как Юнги аккуратно развешивает одежду, раскладывает книги и мелочи, всё по строгому порядку, который был характерен только для него. Каждое движение точное, выверенное, словно даже предметы подчинялись его системе контроля, но при этом было ощущение, что он рад, что теперь есть кто-то рядом, кто наблюдает, не осуждает, просто присутствует. Чимин вернулся из магазина с небольшой сумкой продуктов. Он поставил сумку на кухонный стол, разложил продукты и принялся готовить. На удивление, движения у него были уверенные, быстрые, будто готовка была давно забытой привычкой, а не чем-то, что он делал впервые. Юнги наблюдал за ним со стороны, прислонившись к дверному косяку, глаза чуть прищурены от интереса. — Я даже не думал, что ты так умеешь готовить, — сказал он, голос тихий, почти как шёпот, чтобы не нарушать тёплую атмосферу. Чимин слегка улыбнулся, не оборачиваясь: — А тебе что, кажется, что я могу только паковать вещи и убегать? Юнги кивнул, сдержанно улыбаясь уголком губ: — Почти. Но это приятно удивляет. Вскоре на столе появились простые, но аккуратно приготовленные блюда: рис, овощи, жареная рыба. Чимин поставил всё аккуратно, слегка дрожащими руками, но взгляд его был спокойным, впервые за долгое время он чувствовал, что делает что-то полезное, настоящее. Они сели напротив друг друга. Юнги аккуратно взял палочки, не спеша попробовал один кусочек, и лёгкая искра удивления промелькнула в его глазах. — Неплохо. — сказал он тихо. — Даже вкусно. Чимин улыбнулся, чувствуя тепло внутри. Чимин положил палочки на край тарелки, слегка нахмурившись, наблюдая за тем, как Юнги аккуратно выравнивает салфетки и постукивает пальцем по столу. — Юнги… — начал он тихо, слегка колеблясь, — а почему ты… постоянно так делаешь? Постукиваешь, дергаешь ногой, всё ровно расставляешь? Юнги замер, пальцы внезапно перестали постукивать. Он взглянул на Чимина, но в глазах был холодок, будто этот вопрос слишком близок. — Это просто привычка, — ответил он коротко, стараясь улыбнуться, но улыбка выглядела натянутой. — Но… ты так напряжён, это заметно, — продолжал Чимин, мягче, но настойчиво. — Мне хочется понять. Юнги отвёл взгляд, сжал губы, а руки нервно сжали края стола. — Иногда вещи должны быть на своём месте, иначе трудно дышать. — Его голос был тихим, почти шёпотом. — Не обязательно тебе это понимать. — Я хочу понимать, — сказал Чимин, почти умоляюще. — Мне важно быть рядом с тобой. Даже если трудно. Юнги опустил взгляд, дыхание слегка участилось. Он сделал шаг назад от вопроса, уклоняясь от ответа: — Просто не стоит сейчас об этом говорить, ладно? — сказал он, голос ровный, но с оттенком тревоги. — Давай просто поужинаем. Чимин кивнул, хотя внутри что-то тянуло его к пониманию, к тому, чтобы увидеть, через что проходит Юнги. Он снова взял палочки, но взгляд его не оставлял Юнги, каждая мелочь, каждое движение, каждый тихий вздох были важны. Ужин закончился, тарелки и приборы стояли на столе. Чимин тихо подошёл к раковине, включил воду и начал мыть посуду. В голове его крутились мысли, как будто за каждым движением рук шли образы будущего: серые стены комнаты, отсутствие привычной роскоши, прогулки по магазинам заменятся походами по будням, маленькие радости будут редкостью. Всё казалось новым, чужим, тревожным, но одновременно важным — ведь теперь он выбирал быть рядом с Юнги. Он осторожно тер посуду, прислушиваясь к лёгкому шуму воды, погружаясь в свои размышления. — Чимин… — тихий голос заставил его вздрогнуть. Он обернулся и увидел Юнги, который подошёл сзади и обнял его за талию. Руки Юнги были тёплые, лёгкое давление на талию успокаивало, и Чимин почувствовал, как тревога слегка отступает. — Я не хочу, чтобы ты думал о плохом, — тихо сказал Юнги, подбородок опирался на плечо Чимина. — Всё будет хорошо. Чимин глубоко вдохнул, чувствуя его тепло, и слегка улыбнулся, прижимаясь к Юнги: — Я знаю… — сказал он тихо. — Просто иногда сложно представить, что будет дальше. — Не думай об этом прямо сейчас, — шепнул Юнги, мягко сжимая его.  — Ты можешь меня утешить? — произнёс Чимин тихо, с лёгким дрожанием в голосе. Вопрос был двояким: просьба о поддержке и одновременно тонкий намёк. Юнги замер на мгновение, взгляд его стал мягче, руки слегка дрогнули. Чимин развернулся в его объятиях, и их тела слились в тихом, почти неслышном соприкосновении. — Конечно, — тихо прошептал Юнги, обнимая его крепче. И почти сразу после этого Юнги наклонился и коснулся губ Чимина. Поцелуй был лёгким, осторожным, но наполненным всеми теми словами, которые они не могли произнести вслух: поддержка, доверие, желание быть рядом. Чимин вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, прижимаясь к Юнги. Его руки обвили Юнги за шею, и они стояли так некоторое время, позволяя себе этот момент.                Hozier — Take Me To Church  Юнги обнял его за талию крепче. Пальцы впились чуть выше бёдер. Он потянул Чимина к себе так резко, что тот застыл на секунду… А потом Юнги одним движением усадил на край кухонного гарнитура. — Эй!.. — выдохнул Чимин между поцелуями. Но протест растворился сразу: ноги сами раскрылись для него, пропуская Юнги между собой. Теперь он стоял посреди этих ног, руки всё ещё на его талии. Юнги разорвал поцелуй медленно, с лёгким прикусом нижней губы Чимина.   Тот застонал, тело не отстранилось. Оно только дрожало. Глаза закрыты. Дыхание прерывистое. Руки сами потянулись к шее Юнги — не оттолкнуть. Удержать. Юнги скользнул губами по подбородку, по уголку рта, затем впился в шею. Сначала мягко целует, будто пробует вкус кожи. Потом резче: язык, зубы, лёгкий укус на ключице. Чимин запрокидывает голову назад, обнажая больше пространства для него, для жажды, для пометок. Юнги целует дальше — всё глубже и агрессивнее. Его пальцы уже на подоле. Забираются под ткань без спешки, но и без сомнений. Медленно стягивают её вверх: вздрагивающие мышцы живота,  чувствительная кожа бежит мурашками. Чимин сам помогает, поднимает руки над головой, даёт возможность снять всё полностью. Футболка летит куда-то за спинку стула. Остаются только его бледная кожа, тонкие ключицы и дрожь по всему телу под взглядом Юнги. — Красивый. — шепчет он хрипло.   Юнги медленно опустился на колени.   Пол под ним холодный, но он не чувствует ничего, кроме пульса в висках и взгляда Чимина — растерянного, мокрого от страха и желания. Чимин сидел на краю столешницы: обнажённый торс блестит от пота, ноги чуть дрожат. Он смотрит вниз прямо на Юнги и шепчет: —Что ты... что ты делаешь? Юнги усмехается уголком губ. Приподнимает взгляд: тёмные глаза горят теплом и чем-то диким. — Ты мой самый красивый, — говорит он тихо. — Ты мой ангел, Чимин, я хочу отблагодарить тебя. Юнги уже расстегивает пряжку ремня брюк Чимина одной рукой, а второй прижимает его бедро к столу, не позволяя отстраниться. Брюки спускаются вместе с нижним бельём одним резким движением. Холод воздуха касается кожи Чимина, но сразу уходит под жаром чужого дыхания у самого интимного места. Юнги скользят губами по внутренней стороне его бедра: мягко, медленно, будто пробуя кожу на вкус. Чимин замирает от холодного воздуха на горячем теле. Стон вырывается из груди раньше, чем он успевает осознать. — Юнги… ты... ты правда хочешь?.. — голос дрожит, слова выходят на выдохе. — Я хочу, — коротко отрезает парень перед ним. Под ним. — Хочу попробовать тебя. Чимин крепко зажмурился: не хотелось видеть Юнги перед ним и то, как он медленно скользит губами по внутренней части бедра. Слишком постыдно. Но вдруг Чимин всхлипнул — Юнги прикусил кожу на сгибе бедер. Глаза Чимина расширены, влажные. Не от слёз, а от страха перед тем, что он сейчас почувствует. Юнги проводит кончиком языка чуть выше, к пульсирующему от возбуждения проходу. Он не сразу касается кожи — просто дышит на него: горячий воздух вызывает мурашки по всему телу парня на столе. Затем медленно прижимает язык прямо к центру напряжённого колечка мышц. Чимин выгибается так резко, что едва не соскальзывает со стола. Руками цепляется за волосы партнёра:  — Чёрт, блять... — ругается Чимин. Мама слала его к чёрту, так вот он — самый настоящий, отлизывает ему прямо сейчас на серой кухне. Язык Юнги пошёл глубже, скользнул внутрь на миллиметр больше. Круговое движение изнутри, затем легкое надавливание, будто изучает вкус каждого нерва внутри этого маленького мира удовольствия и стыда одновременно. Каждый звук вокруг исчез — даже время замедлилось. Шторы задёрнутые? Первый этаж... Дверь закрыта? Неважно. В этой комнате теперь существуют только двое: тот кто служит своей страсти и тот кто разваливается от неё пополам.   Он ласкает круг мышц маленькими волнами: то замирает у входа, то едва проникает внутрь, будто спрашивая разрешения на каждый следующий шаг.. Чимин цепляется за его волосы:   — Так приятно... Приятно, Юнги... Его язык медленно проскальзывает внутрь, а каждое движение наполнено смыслом: он не стремится лишь доставить оргазм… Он хочет почувствовать его. Всю боль. Всё желание. Каждый миг становится подарком. Когда всё заканчивается, Юнги медленно поднимается выше, обнимает Чимина, притягивает к себе. Чимин полностью без сил. Ему плохо. Очень. Это самое лучшее, что он мог себе вообразить. Самое лучшее чувство. Он просто рассыпается в объятиях любимого.

***

Гараж стал тесным от напряжения. Чонгук сжимал тряпку в руках так, что пальцы побелели, дыхание участилось. Его взгляд был прикован к Тэхену, а сердце колотилось, будто готово выскочить. — Ты снова с ним виделся!— внезапно сорвалось с него, голос дрожал, а слова вырывались почти сквозь зубы. — Почему?! Тэхен отступил на шаг, пытаясь успокоить Чона: — Чонгук, это не то, о чём ты думаешь. — Не то? — крикнул Чонгук, почти плача, — Я вижу, как ты смотришь на него. Смеёшься, слушаешь! А я что? Я просто должен стоять в сторонке? Тэхен сделал ещё один шаг, подняв руки в знак мира: — Стой, успокойся… Я с тобой, только с тобой. Но Чонгук уже не мог контролировать эмоции. Он отшатнулся, руки дрожали, голос срывался: — Ты говоришь одно, делаешь другое. Я не выдержу, если ты будешь с ним так же, как со мной! Тэхен приблизился осторожно, но Чонгук резко отстранился, словно боясь прикосновения: — Не трогай меня! — выкрикнул он, и слёзы начали катиться по щекам. — Я ненавижу, когда ты делишь внимание. Я ненавижу, что кто-то ещё может быть важнее меня! Тэхен замер, глядя на него. Его сердце сжалось, но он понимал: сейчас важно не спорить, не объяснять, а просто быть рядом. — Слушай меня внимательно, Тэхен, — сказал он, голос дрожащий, но твёрдый. — Либо ты прекращаешь общаться с Намджуном, либо мы не можем быть вместе. Тэхен застыл, взгляд его стал серьёзным, губы сжались: — Чонгук! Это невозможно. Что за детский сад? — Почему невозможно? — почти закричал Чонгук. Тэхен сделал глубокий вдох, стараясь говорить спокойно, но в голосе звучала тяжесть: —  Он не просто друг, это часть моей работы. Я не могу это изменить. Чонгук скрестил руки на груди, глядя на Тэхена с болью и отчаянием: — Значит, я должен просто наблюдать? Смотреть, как кто-то другой занимает твоё внимание, пока я стою в стороне? — Я с тобой, — тихо сказал Тэхен, — но я не могу разорвать рабочие связи ради ревности. Это невозможно, Чонгук. Чонгук отступил на шаг, сжимая кулаки, глаза блестели от слёз: — Тогда, может быть, нам лучше расстаться? — Что ты говоришь? — его голос был громким, почти кричащим, глаза блестели от напряжения.  Чонгук отшатнулся, пальцы сжались в кулаки, но Тэхен не успокаивался: — Намджун — это просто друг, Чонгук! Просто друг! Есть повод для ревности? Нет! Абсолютно никакого! А ты сейчас ставишь меня в положение, как будто я предаю тебя! — Но ты… — начал Чонгук, голос дрожал, — ты проводишь с ним столько времени, смеёшься, обсуждаешь работу. — Именно потому что он мой коллега и друг! — перебил Тэхен, агрессия смешалась с растерянностью. — Это работа, Чонгук! Ты понимаешь разницу между другом и чем-то, что угрожает нам?! — Я хочу, чтобы ты был только мой. Только мой, понимаешь? Тэхен отшатнулся, глаза широко раскрыты, сердце колотилось, но голос его звучал ровно, холодно, с ноткой ярости: — Ты чего добиваешься, Чонгук? Ты понимаешь, что это невозможно? Я не могу перестать дружить или работать с кем-то ради твоей ревности! — Ты можешь! — почти задыхаясь, закричал Чонгук. — Ты можешь выбрать меня! А если нет — тогда убери меня из своей жизни! Тэхен шагнул ближе, почти лицом к лицу: — Я не могу, и я не буду — его голос стал громче, холоднее. — И если ты думаешь, что угрозами или криком заставишь меня что-то изменить, ты ошибаешься! Чонгук отступил на шаг, слёзы текли по щекам, грудь рвалась от боли, но гнев всё ещё кипел. Он ударил кулаком по стене, оставляя на бетоне следы, а пальцы дрожали. — Уходи… — тихо сказал Тэхен, но в голосе звучала стальная решимость. — Если ты думаешь, что так решишь проблему, уходи. Но знай, что я не изменю ничего из-за твоей ревности. Чонгук, ещё дрожа от ярости и ревности, внезапно шагнул вперёд. Резко схватил Тэхена за волосы, притянул к себе, почти насильно, и их лица оказались близко друг к другу. — Ты принадлежишь только мне, Тэ. — шипел он, голос густой от гнева и желания. — Только мне! Тэхен замер, глаза расширились от неожиданности. Не дожидаясь ответа, Чонгук резко коснулся губами губ Тэхена. Поцелуй был агрессивный, властный, полный эмоций, которые копились слишком долго: ревность, страх потерять, любовь, желание быть единственным. Тэхен пытался отстраниться, но Чонгук держал его крепко, пальцы впивались в волосы, удерживая, а другой рукой слегка прижимал к себе. Его шипение, крик сердца сквозь слова и поцелуй, всё смешалось в этом хаотичном, почти диким выражении желания и собственности. — Только мой, — повторял Чонгук, дыхание учащённое, глаза сияли, полные огня. Тэхен замер, тело напряжено, но не сопротивлялось. Он видел, как буря Чонгука: ревность и страсть почти выталкивает его эмоции наружу.  И несмотря на агрессию, в этом поцелуе и в этом притяжении была и любовь, и потребность быть вместе, которая была сильнее всего. Чонгук отстранился чуть, дыша тяжело, глаза его всё ещё горели, руки дрожали: — Ты только мой, — шептал он сквозь задыхающееся дыхание. — Да, Чонгук, я твой...только твой, — голос дрожал, — но тебе всё равно нужно уйти. Эти слова, холодные и резкие, ударили по Чонгуку сильнее, чем любой физический толчок. Вспышка ярости прошла мгновением, заменяясь резкой болью и отчаянием. Он резко оттолкнул Тэхена. Тэхен потерял равновесие и упал на пол. Его волосы рассыпались по бетону, дыхание учащённое, глаза широко раскрытые от шока и обиды. Чонгук стоял над ним, грудь дрожала, кулаки сжаты, взгляд полон боли и злости.  Чонгук развернулся и вышел из гаража, оставив Тэхена на холодном полу, один на один со своим шоком, болью и разбитым сердцем. Тэхен лежал на полу несколько минут, слушая отдаляющиеся шаги Чонгука, ощущая пустоту, но одновременно понимая, что несмотря на эту бурю, Чонгук всё ещё принадлежит ему так же сильно, как и он — только его. Тэхен сидел на холодном бетонном полу гаража, плечи опущены, руки дрожали, дыхание было прерывистым. Внутри него всё ещё бурлила ярость, смешанная с болью, бессилием и пустотой. Он не знал, как успокоиться, с кем поделиться этим комком эмоций. Взгляд его упал на телефон, лежавший рядом. Он взял его в руки, провёл пальцем по экрану и остановился на имени Чимина. Они не были близки, но в какой-то момент Тэхен почувствовал: Чимин сможет выслушать, поймёт, даже если не будет давать советов. На часах было пол второго ночи. Сердце сжалось от мысли, что звонить так поздно стыдно, что он может потревожить. Но потребность в поддержке была сильнее стыда, делая глубокий вдох, он нажал на вызов. Телефон зазвонил один раз, два, три… и на четвёртый раз послышался голос Чимина, тихий и сонный: — Алло..? Тэхен? — Привет. — Тэхен с трудом выдавил слова, — мне надо поговорить. В голосе Чимина сразу ощутилось внимание и забота, и сердце Тэхена слегка расслабилось. Он всё ещё сидел на холодном полу, тело сжималось, но уже не так остро. Он знал, что сможет выпустить часть напряжения, что кто-то его выслушает и, даже не понимая всех деталей, просто будет рядом. — Конечно, — тихо сказал Чимин. — Я сейчас приеду.. Тэхен закрыл глаза, сжав телефон в руках, и впервые за долгие минуты позволил себе выдохнуть. Тэхен всё ещё сидел на холодном полу, прислонившись спиной к стене, когда за гаражными воротами раздался скрип тормозов.  Чимин вышел первым, быстрым шагом направляясь к гаражу, на лице решимость и беспокойство. Юнги шёл чуть позади, спокойно, но внимательный взгляд выдавал тревогу. Тэхен не понял, каким образом Юнги тоже оказался тут, но ему было не до этого. Это ведь тоже его друг. Просто Тэхену казалось, что тот не сможет разделить с ним это переживание. — Тэхен, — Чимин сразу сел на корточки рядом с ним, — что случилось? Ты в порядке? Тэхен отвёл взгляд, дыхание всё ещё было прерывистым, плечи дрожали. Он не знал, как начать объяснять. Юнги присел рядом, слегка коснувшись плеча Тэхена, как бы поддерживая его, не вмешиваясь в разговор, но присутствие рядом давало чувство безопасности. — Мы просто… хотим убедиться, что ты в порядке, — сказал Чимин мягко, взгляд полный заботы. — Ты не один. Юнги, заметив взгляд Тэхена, тихо сказал: — Давай встанем с пола, хотя бы на диван. Тэхен кивнул, позволяя Чимину и Юнги помочь подняться. Они остались рядом, словно создавая небольшой остров безопасности среди хаоса эмоций, ревности и боли, который ещё недавно бушевал в гараже. Чимин и Юнги расположились рядом на диване с Тэхеном, создавая почти физический щит безопасности, позволяющий ему наконец говорить. — Чонгук— начал он тихо, глотая комок в горле, — мы… мы поругались. Он устроил истерику. — И что именно произошло? — осторожно спросил Чимин, взгляд полный внимания. Тэхен тяжело вздохнул: — Он начал требовать, чтобы я перестал общаться с Намджуном. Ультиматум: либо он, либо друг — голос дрожал, и он сжал кулаки. — Я пытался объяснить, что это невозможно. Что Намджун просто друг, коллега. Но он не хотел слушать. Юнги слегка нахмурился, прижимая руку к плечу Тэхена: — И что ты сделал? — Я сказал, что это невозможно. Что я не могу разрывать рабочие связи ради ревности, — Тэхен тяжело выдохнул. — Он он разозлился, хватанул меня, тянул за волосы, а потом вовсе оттолкнул на пол. Тэхен закрыл глаза, сжимая руки в кулаках. Словно выплёскивал накопившийся хаос. — И он ушёл? — тихо спросил Чимин. — Да, — кивнул Тэхен, — и оставил меня на полу. Я не знал, что делать. Я был слишком ошеломлён, слишком напуган. Обычно дерзкий, взбалмошный, с быстрыми колкими репликами и огненной харизмой, он теперь выглядел совсем иначе. Маска, которую он носил для окружающих — дерзкого, неприступного, стервозного слетела. Он был просто человеком. Уставшим, напуганным, разбитым. Его руки дрожали, дыхание было прерывистым, глаза блестели от слёз, которых он никогда не позволял себе показать при других. — Я не знаю, что делать, — прошептал он почти себе под нос, но Чимин и Юнги услышали. Слова простые, но невероятно тяжёлые для того, кто привык держать всё под контролем. Юнги чуть сдвинулся ближе, осторожно положив руку на его плечо. Чимин опустился рядом, глядя прямо в глаза Тэхена, полные внимания и понимания. — Поехали к нам? — тихо сказал Юнги. — У нас дома есть вкусная еда, сигареты и чай. Тэхен на мгновение замер. Он никогда не видел Юнги таким. Юнги всегда оставался холодным, собранным, непроницаемым. Но сейчас что-то изменилось.  В глазах Юнги не было холодного спокойствия или маски недоступности. Было тепло, забота, мягкость, почти как у Чимина. Тэхен понял, что и Юнги тоже человек. С ним можно обращаться, можно доверять, можно быть уязвимым. И это открытие поразило его: весь этот опыт дружбы, который казался односторонним, вдруг заиграл новым светом. — Хорошо… — тихо сказал он. — Поедем. Чимин обрадованно кивнул, Юнги просто мягко улыбнулся, и вместе они оделись, затем направились к машине. По пути Тэхен чувствовал, как напряжение постепенно уходит, как тревога и страх, ещё недавно сжимающие грудь, начинают отпускать. И впервые он ощутил, что рядом есть люди, на которых можно опереться.

***

Тэхен, Чимин и Юнги вышли на балкон. Ночь была тихой, почти безветренной, воздух свежий и слегка прохладный, что бодрило после напряжённого вечера. Тэхен прислонился к открытому окну, держа в руках чашку горячего чая, дым от сигарет медленно поднимался в ночное небо. Юнги сел на высокий стул рядом, держа свою сигарету и тихо наблюдая за Тэхеном. Чимин уселся на стул рядом, кружка чая в руках, глаза следили за другом. На часах 3:15 ночи. Юнги включил виниловый проигрыватель. В комнате тихо заиграла музыка, распростроняясь до балкона, мягкие звуки винила смешались с ночной тишиной. Мелодия была спокойной, немного меланхоличной, но в этом была уютная теплота.  Молчание на балконе резко пронзил голос Чимина: — Тэхен… ты любишь Чонгука? Тэхен вздрогнул, держа кружку с чаем, глаза чуть расширились, но он ответил честно, затянувшись сигаретой: — Да, люблю. Чимин молча кивнул, затем его взгляд устремился на ночное небо, где едва различались огни города. Он глубоко вдохнул, а потом, словно обращаясь и к Тэхену, и к самому себе, и может даже к Юнги, начал говорить: — Знаешь… любовь — это не только страсть или желание. Это терпение. Терпение, когда хочется кричать, когда сердце горит ревностью, когда внутри тебя буря. Это умение оставаться рядом, даже когда страшно, когда боишься, что кто-то уйдёт, или что тебя не поймут. Он сделал паузу, будто собирая слова, чтобы вложить в них всю искренность. — Любовь... это слышать. Не только слова, но и молчание, взгляды, движения. Понимать, что другой человек тоже боится, устает, срывается, ошибается. И вместо того чтобы поддаваться эмоциям, нужно уметь слушать и быть рядом. Быть якорем, когда шторм внутри другого человека раздувает волны. Чимин медленно обвел взглядом улицу; — Бывает, что любовь страшит. Страх потерять, страх быть непонятым, страх потерять себя. Но настоящая любовь это не контроль, не ревность, не ультиматумы. Это умение идти вместе, даже когда страшно, даже когда больно. Это доверие. И умение подставить плечо, когда друг падает. Он повернулся к Тэхену, глаза мягкие, но проникающие глубоко: — Любить... значит давать человеку право быть собой. Быть слабым, уязвимым, испугавшимся. Ревнивым. И всё равно оставаться рядом. Любовь, Тэхен, это не эмоции, которые сжигают; любовь это терпение и понимание. И если ты готов это делать, тогда… тогда всё будет иметь смысл. — Чимин… — выдохнул Тэхен, почти шёпотом. — Я и не думал, что ты скажешь... такое. Юнги кивнул. Даже он, привыкший держать эмоции под контролем, почувствовал, как слова Чимина касаются его, оставляя лёгкий след тепла и размышлений. Балкон, дым сигарет, музыка на виниле и Чимин, словно тихий проводник, растянул между ними невидимые мосты понимания. Тэхен и Юнги сидели, молча впитывая его слова, и впервые за долгое время каждый почувствовал, что любовь и доверие могут быть мягкими, настоящими и простыми.

***

Солнце пробивалось сквозь занавески, заливая кухню мягким светом. Тэхен, спавший на диване, медленно проснулся и присоединился к Чимину и Юнги за обеденным столом. Чашки с кофе и тарелки с завтраком расставлены перед ними, но больше всего внимания было уделено разговору. Сразу же завязалась бурная беседа. Чимин рассказывал о детстве, о поездках в Европу, о странностях родителей и маленьких привычках, которые раньше казались ему смешными. Его руки активно жестикулировали, глаза блестели от энергии, а голос то становился тихим и задумчивым, то взлетал в звонком смехе. Юнги не отставал. Он говорил о студенческих годах, о первых концертах, о том, как он пытался совмещать музыку и работу, о мелочах, которые обычно не рассказывал никому. Тэхен слушал с удивлением — казалось, что за десять лет дружбы он никогда не слышал столько подробностей. Юнги позволял себе смеяться, шутить, делиться воспоминаниями, показывая, что он тоже человек с прошлым, эмоциями, мечтами. Тэхен постепенно включался в разговор, сначала робко, а потом всё активнее. Он рассказывал о своей семье, о своей работе, о странностях Чонгука и о том, как он сам пытался справляться с эмоциями. Иногда он смущался, опуская глаза, но Чимин мягко подбадривал, а Юнги время от времени кивал, подчеркивая, что всё услышано и понято. За завтраком, когда они допивали кофе и заканчивали завтрак, Юнги вдруг спокойно сказал с едва заметной искоркой в глазах: — А давайте съездим на каток в торговый центр? Чимин едва не расплюнул кусок хлеба от удивления: — В торговый центр? Сейчас?  — Да, отвлечемся, — улыбнулся Юнги. Тэхен замялся, глядя в окно на город, но потом его глаза загорелись: — Я не против! Через полчаса они уже шли по торговому центру, смеялись, спорили, кто первый доберётся до катка и кто продержится дольше без падений. На входе к аренде коньков каждый выбирал себе пару, смеялись, когда размеры не совпадали, обсуждали, кто раньше вспомнит, как правильно завязывать шнурки. Когда они наконец вышли на лёд, смех разлился по катку: Юнги спокойно и уверенно скользил, Тэхен осторожно пробовал держать равновесие, а Чимин с энергией и азартом то падал, то взлетал вперёд, подбадривая друзей. Сперва каждый из троих пытался держать равновесие, и падения были почти неизбежны. Чимин то и дело терял контроль, но тут же Юнги протягивал руку, помогая ему подняться. Тэхен сначала стеснялся просить помощи, но несколько неловких падений сделали это естественным и смех, который сопровождал каждый шаг, превращался в тихую связь между ними. Тэхен же пытался скользить чуть быстрее, но его неуверенность смешивалась с азартом: — Юнги, держи меня! — и хотя голос был смущённым, в глазах светилась радость. Юнги протянул руку, и Тэхен ухватился за неё. Их взгляды встретились на долю секунды, и в этом молчании сквозила дружеская связь, которая прежде казалась невозможной.  Чимин, заметив этот момент, не смог сдержать улыбку и подбежал ближе, создавая почти замкнутый круг их дружбы и доверия. Каждое падение, каждый смешной момент, каждый момент взаимопомощи превращались в тихую близость. Лёд под ногами, музыка катка, смех и лёгкая усталость делали их почти как семью.

***

Гостиная была великая и холодная, с высокими потолками, дорогими креслами и хрустальными люстрами, которые отражали блеск весеннего света. Массивные книги на полках, фарфоровые статуэтки, картины в позолоченных рамах — всё говорило о достатке, власти и безупречном вкусе. В центре комнаты за столом с золотой отделкой сидели родители Чимина. Отец, с прямой спиной и холодным взглядом, перелистывал бумаги, а мать, облокотившись на подлокотник кресла, наблюдала за ним, слегка морщась. — Я всё ещё не понимаю, как мы могли вырастить такого непутевого сына, — с издёвкой произнесла мать. — И пидора, между прочим. Уехать, не сказав, куда… Отец слегка поднял подбородок, его лицо оставалось каменным: — Все банки для него закрыты. Если вдруг он решит взять кредит, пусть забудет об этом. Мать кивнула, почти удовлетворённо. — Квартиру снять? Тоже не сможет. Его имя в черном списке. Никто не даст. — И улететь из страны? — продолжал, почти с усмешкой, — Он больше не выездной. Я решил. Отец добавил спокойно, почти без эмоций: — Он подчиняется не нашей воле? Пусть страдает последствиями. Если Чимин думает, что может просто уйти и жить по-своему, пусть узнает цену независимости. Мать, наклонившись вперед, добавила с ноткой злобы: — Я надеялась, что хоть раз он сделает что-то полезное для себя. А теперь даже этого нет.  В огромной, холодной, идеально убранной гостиной они продолжали обсуждать, как полностью лишить сына возможности распоряжаться своей жизнью. Роскошь, порядок и власть создавали барьер, за которым Чимин уже не мог быть свободным, по их мнению. Именно здесь началась эта жестокая игра.

***

Утро тихое. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, освещая комнату, где Юнги и Чимин ещё оставались в полусне, лежа рядом друг с другом. Юнги открыл глаза и с тяжестью в груди вспомнил: сегодня четверг, договоренность с мамой — поездка в больницу. Лечение, самое лучшее, которое они могли себе позволить, ждало её, и он не мог этого отложить. Он осторожно сдвинулся, стараясь не разбудить Чимина. Сердце слегка сжалось, уходя, он оставлял рядом человека, к которому привык, с которым делил ночи и дни, но обязанность зовла его к реальности. — Доброе утро… — тихо пробормотал Чимин, когда Юнги слегка сел на край кровати. Юнги кивнул, сдерживая тяжесть в голосе: — Доброе… Мне нужно идти. Я поеду к маме не надолго. Чимин молча обнял его за плечи, понимая, что вопросы сегодня лишние. Юнги мягко ответил на объятие, словно стараясь оставить тепло рядом с собой, прежде чем покинуть комнату. На кухне он налил воды, выпил утренние таблетки, привычно проверяя, что всё на месте. Тишина квартиры была почти осязаемой, когда он надел пальто и обувь, последний раз оглянувшись на Чимина. — Я скоро вернусь, — тихо сказал он, не желая нагружать словами утро. И, сжав ключи в руке, Юнги вышел на улицу. Дверь закрылась за ним, оставив в квартире едва заметное эхо его присутствия и тяжесть утреннего прощания.

***

Больница встретила их прохладным воздухом и стерильной тишиной коридоров. Юнги, держа маму за руку, шагал рядом, стараясь держаться спокойно, хотя внутри все было тревожно и напряжённо. Чона, его мама, выглядела хрупкой и усталой, несмотря на всю строгость и контроль, которые она привыкла проявлять дома.  Юнги провёл маму в кабинет, где врачи уже ждали. Всё было организовано идеально: мониторинг, проверка анализов, консультации. Но для Юнги эта четкая, выверенная рутина не уменьшала тревогу. Он заметил, как у мамы немного побледнели щеки, как она с трудом держалась за поручень. — Мама, не переживай, — тихо сказал он, наклоняясь, чтобы коснуться её плеча. — Я буду рядом. Чона кивнула, стараясь улыбнуться, но в глазах читалась усталость и страх. Юнги чувствовал, как в его груди сжимается сердце: она так много пережила, и он несет ответственность за то, чтобы помочь ей. Врач вошёл и подробно объяснил процесс лечения. Юнги внимательно слушал, повторяя про себя все детали, проверяя, что каждая процедура будет проведена точно по плану. Он держал маму за руку, хотя чувствовал, как тяжесть на сердце растёт. Каждая капля тревоги, каждое напряжение, казалось, отражалось в его собственном дыхании. — Диагноз подтверждён. Рак молочной железы. На текущей стадии прогноз неопределённый: шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Но если лечение будет проходить вовремя, без пропусков, шансы значительно выше, — сказал врач в белом халате. Чона сжала руки на коленях, пытаясь сохранить самообладание. Её глаза наполнились тревогой, но голос был почти ровный. Но Юнги видел дрожь в её пальцах, ощущал слабость в её плечах, и сердце сжималось от беспомощности. Каждый удар мысли о том, что пятьдесят на пятьдесят — это шанс «как повезёт», обрушивался на него, делая грудь тяжёлой, а дыхание резким. — Мама — тихо сказал он, сжимая её руку, — мы пройдём через это. Всё будет хорошо. Он сам слышал, как голос дрожит, хотя пытался держать себя в руках. Внутри бушевал страх: мысли о возможной потере, о том, что если хоть один шаг лечения будет пропущен, шанс на спасение резко падает, обжигали его сознание. — Мы должны следовать графику лечения точно, — продолжал врач. — Хирургическое вмешательство, химиотерапия, поддерживающая терапия. Любая задержка может снизить шансы. Юнги кивнул, его руки сжимали мамину ладонь, почти белея от напряжения. Он ощущал, как тревога проникает в каждый уголок тела: сердце колотилось, дыхание прерывалось, но он не мог показать слабость перед мамой. Её взгляд требовал опоры, и он должен был её дать. — Я буду рядом на каждом шаге, мама, — шептал он почти про себя, — мы справимся. Даже когда они выходили из кабинета, холодный воздух коридора не приносил облегчения. Каждый шаг, каждое дыхание было окрашено тревогой, словно мир сузился до этой одной, хрупкой фигуры рядом с ним. Пятьдесят на пятьдесят — эта мысль не отпускала, заставляя Юнги держать маму за руку сильнее, чем когда-либо прежде, чтобы она почувствовала его поддержку, даже если внутри него бушевал шторм страха. Но они справятся.