Losing My Religion

Тэхен долго собирался с мыслями, пальцы нервно барабанили по столу, пока наконец не решился. — Юнги — начал он осторожно, — что тогда случилось в «Алиби»? Когда ты сбежал с выступления? Юнги вздохнул, опустив взгляд. В его глазах мелькнула тень тревоги, но он говорил ровно, сдержанно, стараясь не показать, как тяжело ему было тогда: — Мне стало плохо. Я просто потерял сознание. Юнги слегка поднял руку, останавливая Тэхена. — Хватит об этом, ладно? — сказал он ровно, но мягко. — Давай не будем. Тэхен кивнул, хоть внутри всё ещё бурлило любопытство и тревога. Но видел, что Юнги действительно не хочет возвращаться к той ночи. — Ладно, тогда продолжим, — согласился он, взяв палочки в руки. Юнги тоже взял свою гитару, проверяя строй. Пространство наполнилось знакомым ощущением. Они начали репетицию новой программы для выступления. Каждое движение, каждый аккорд и удар барабанов Тэхена заставлял забывать о тревогах, погружаясь в процесс. Юнги сосредоточился на музыке, на звуке, который выходил из-под его пальцев, стараясь держать себя в настоящем, а не возвращаться к прошлому. Тэхен подстраивался, ловил ритм, подмечал нюансы. Между ними была концентрация, почти без слов, только музыка говорила за них. И в этом потоке звуков Юнги позволил себе немного расслабиться, хотя воспоминания всё ещё прятались где-то на заднем плане. *** Юнги медленно шел по знакомым улицам, будто каждый шаг давался с трудом. В голове вертелись только мысли о маме, о том, как она лежит в больнице, подключенная к капельницам, и о том, как его руки дрожали, когда он отдавал все свои сбережения врачу. Казалось, что весь мир сузился до одной точки: боль, страх и бессилие. Но вместе с этим внутри что-то теплое цеплялось за края его сердца. Он думал о доме. О Чимине. О том, что ужин уже стоит на столе, и кто-то, кого он любит, ждет его. Эта мысль была как мягкий свет в темной комнате: маленькая радость, которая никак не могла заменить утрату, но позволяла дышать. Юнги ускорил шаги, ощущая, как тяжелый груз боли на мгновение отступает, оставляя место для тихого, почти стыдного облегчения. Когда он открыл дверь, запах свежеприготовленной еды и мягкий, теплый взгляд Чимина утешили его сильнее любого лекарства. — Я оставил тебе горячее, пока ты на репетиции был. Юнги кивнул, стараясь улыбнуться, и сделал шаг внутрь. Он стал мягче, разговорчивее, даже шуточно ответил на пару реплик Чимина, но Чимин заметил что-то странное. В его глазах, когда они встречались с Юнги, не было прежнего огня. Свет потух, будто кто-то медленно зажег свечу, а потом оставил тлеющий фитиль. Чимин не понимал, что именно случилось, но ощущал тревогу, невидимую для слов. — Ты выглядишь усталым… — осторожно сказал он. Юнги слегка вздохнул, но улыбка не покинула его лица. — Да просто много дел. И хотя слова были привычными, в них не было той легкости, что раньше. Чимин молча вернулся к своей тарелке, наблюдая за Юнги. Он чувствовал: что-то случилось, что-то тяжелое, но пока Юнги не готов это рассказать. Молчание между ними не было пустым. Оно было пропитано пониманием: несмотря на то что он не знает деталей, Чимин чувствовал, что Юнги несет в себе боль. Но и в этом молчании был свет — тот, что позволял хотя бы на несколько минут забыть о мире за стенами их дома. Чимин положил голову на ладонь, взгляд его блуждал по столу. Его голос был тихим, почти неуверенным: — Юнги… я иногда боюсь, что ты отдаляешься от меня. Что я делаю что-то не так, или что тебе становится тяжело со мной… Юнги поднял на него глаза, заметив тонкую дрожь в голосе Чимина. Внутри всё сжималось, потому что он не мог рассказать ему о маме, о всей той боли, что давила на него, но не хотел, чтобы Чимин ощущал её как свою вину. Он протянул руку и осторожно коснулся его щеки. — Чимин... мой ангел, — сказал Юнги тихо, с той мягкой теплотой, что могла растопить любую тревогу. — Я не отдаляюсь. И никогда не отдалюсь. Ты для меня важен. Чимин поднял глаза и увидел искренность, что скрывала усталость. Он почувствовал, как напряжение внутри медленно растворяется, как будто кто-то аккуратно расправляет узлы его тревог. — Но… иногда мне кажется, что ты меня не замечаешь, что… — Чимин замялся, не зная, как выразить страх. Юнги взял его руку обеими руками, крепко, но нежно, и прижал к своей груди. — Я всегда замечаю тебя, всегда чувствую тебя. Всё, что я делаю, всё это — для нас. Ты мой ангел, и я никогда не отпущу тебя, понял? Чимин кивнул, позволив себе вдохнуть облегчение. Сердце немного успокоилось, тревога отступила. И хотя внутри Юнги оставалась боль, которую он скрывал, сейчас он мог быть рядом с Чимином, дарить поддержку, и это было важно. Юнги опустил лицо на руки, и в его голове промелькнули моменты из репетиции, разговор с Чимином, улыбка, тихое «мой ангел».  Он позволил себе это чувство тепла, но тут же сознание возвращалось к боли. Было странно ощущать утешение и одновременно разрушение внутри. Он глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь собраться. «Надо держаться», — подумал он. «Для мамы. Для Чимина. Для себя».  Но сердце его всё ещё сжималось, словно в нем одновременно жили две реальности: одна, где дом, ужин, присутствие Чимина; другая, где боль, страх и чувство беспомощности. И всё же он позволил себе маленькую мысль, почти как молитву: что бы ни случилось, он постарается сохранить этот свет рядом с собой. Пусть пока это лишь крошечный огонёк в темноте, но он будет держаться за него изо всех сил. — Юнги… — начал Чимин, голос чуть дрожал, но был настойчивым. — Ты… что это за таблетки, которые ты принимаешь? Юнги на мгновение застыл, словно не ожидая вопроса. Он взглянул на Чимина, стараясь, чтобы выражение лица оставалось спокойным. — Ничего серьёзного, — сказал он ровно, улыбаясь. — Просто витамины, чтобы усталость снять. Чимин нахмурился, не веря словам. Раньше он не решался спрашивать, боясь показаться назойливым, но теперь тревога перевесила осторожность. — Юнги… мне просто… я волнуюсь за тебя, — признался он тихо. — Иногда мне кажется, что ты чего-то скрываешь, и я… не хочу быть рядом, если тебе тяжело, а я этого не знаю. Юнги вздохнул, почувствовав смесь облегчения и боли. Он не мог рассказать Чимину правду о маме, но мог дать ему хоть немного уверенности. — Мой хороший, — сказал он мягко, касаясь пальцев Чимина, — я всё контролирую. Эти таблетки, они просто помогают мне держаться. Не переживай, ладно? — Юнги… — сказал он более резко, чем планировал, — почему ты даже про таблетки не можешь честно сказать? Почему всё время увиливаешь? Юнги замер, глаза встретились с его взглядом. Он понимал, что Чимин расстроен, и больно ему видеть это, но правду рассказать не мог. Он не мог раскрыть тяжесть, что сжимала его сердце. — Чимин, — начал Юнги тихо, стараясь, чтобы голос был мягким, — Просто я хочу, чтобы ты не волновался зря. — Но я волнуюсь! — воскликнул Чимин, не скрывая эмоций. — Мне не нужен твой «не волнуйся»! Мне нужно, чтобы ты доверял мне хоть немного... Юнги глубоко вдохнул, сжимая руку Чимина в своей. Его пальцы дрожали, но он говорил тихо, с почти болезненной нежностью: — Мой ангел… я доверяю тебе. Просто… есть вещи, которые я пока не могу рассказать. Поверь, я держу всё под контролем. — Но... — начал он мягко, голос чуть дрожал, но слова шли ровно, — когда я готовил ужин и искал приправы в шкафчике, я… нашел твое заключение от психиатра. Юнги замер, сердце сжалось. Он не ожидал, что Чимин наткнется на это так внезапно. — Я… я не понимаю, почему ты мне ничего не говоришь… — продолжал Чимин, осторожно, стараясь не кричать, но в голосе слышалась тревога и лёгкая злость. — Даже про таблетки ты не можешь честно сказать, а тут… Юнги опустил взгляд, сжал кулаки на коленях, слова застряли в горле. Он хотел обнять Чимина, объяснить, но внутри стояла стена из боли и страха. — Чимин… мой дорогой — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос был мягким и успокаивающим. — Я хотел защитить тебя. Я не хотел, чтобы ты волновался. — Там… там написано что-то про ОКР, навязчивые мысли, симптомы и эти странные цифры, f.42.2… я вообще ничего не понимаю! Юнги напрягся, отвёл взгляд, сжал кулаки на коленях. — Чимин, это просто медицинский код, — тихо сказал он, стараясь сгладить ситуацию, — ничего страшного. — Но… что это за диагноз? — осторожно спросил Чимин, голос дрожал. — И ОКР… что это значит? Я… я ничего не понимаю. Чёрт... Юнги промолчал, тяжело вздохнув, его лицо стало напряжённым. Он хотел защитить Чимина, но слова застряли в горле: — Это сложно объяснить. Чимин почувствовал, как тревога и бессилие поднимаются внутри, губы дрожат, глаза наполняются слезами: — Почему ты мне ничего не сказал? — тихо, но с болью выдохнул он, — Я хочу помочь. Я хочу быть рядом.  Слёзы начали катиться по щекам, и он едва сдерживал всхлипы. Ему было страшно и обидно: он всегда хотел быть опорой для Юнги, и наоборот, а теперь чувствовал, что оказался в стороне, не зная, что происходит. Юнги глубоко вдохнул, мягко коснулся его плеча, пытаясь успокоить: — Мой ангел, я не хотел, чтобы ты волновался. Я хочу защитить тебя. Чимин тихо всхлипывал, прижимаясь лбом к плечу Юнги. Его дыхание было неровным, но постепенно выравнивалось — успокаивало не объяснение, а само ощущение того, что Юнги рядом, что он касается его рук, что не отталкивает. Юнги гладил его по спине нежно, как будто боялся причинить ещё один укол боли. — Ш-ш, мой дорогой… всё хорошо, — прошептал он, хотя знал, что внутри у них обоих совсем не было спокойно. — Я рядом. Я никуда не исчезну. Чимин всхлипнул в последний раз и, подняв голову, тихо спросил: — Обещаешь… что однажды расскажешь мне всё? Даже если сложно? Даже если страшно? Юнги посмотрел на него — долгим, внимательным, чуть виноватым взглядом. Он кивнул. Просто кивнул. Этого было достаточно, чтобы Чимин сделал глубокий вдох, сжал его ладонь, и на его лице появилась мягкая, уставшая улыбка — совсем маленькая, но настоящая. Он обнял Юнги крепче, как будто хотел передать ему немного тепла, чтобы тот не чувствовал себя один.

***

Ночь была тёмной и ледяной, воздух звенел от холода. В районе давно погасли все окна — кроме тех, где не спали подростки или родители маленьких детей. Тэхен мирно спал, укрывшись одеялом до подбородка, когда вдруг услышал тихий, но навязчивый звук: тук… тук… Он поморщился. Повернулся на другой бок. Подушка тёплая, сон сладкий, тело тяжёлое. Но звук повторился. тук… тук-тук… — Да что за… — проворчал Тэхен, открывая глаза и щурясь в темноту. Он подошёл к окну, зябко поёжился, кутаясь в слишком тонкую пижаму.  Сдвинул занавеску и его сонный мозг моментально отрезвил увиденное. Внизу, под самым его окном, стоял Чонгук. Пьяный. С растрёпанными волосами. В тонкой куртке, которая точно не спасала от ночного холода. И с огромным букетом каких-то странно собранных цветов, будто схваченных по пути из нескольких разных магазинов. В руке маленькие камушки. Он целился очередным в окно. Тэхен распахнул окно, резко, сердито, но всё ещё сонно: — Ты вообще ненормальный?! Чонгук! Ночь на дворе! Чонгук поднял голову, глаза блестели от алкоголя, холода и какой-то отчаянной нежности. — Тээээхеееен… — протянул он так жалобно, будто его только что бросили на мосту под дождём. — Я… я пришееел… — Я вижу, — прошипел Тэхен. — Уходи, пока ты не разбудил… — Я приииизвиииинаш… — перебил Чонгук, запинаясь, но искренний до боли. — Ну… этто… извиняюсь… за… всё… Тэхен скривился. — За что именно?  Чонгук застыл на секунду, потом трагично вскинул букет: — За всёеее! И ещё больше! Где-то в квартире раздался сонный кашель отца Тэхена. Тэхен побледнел. — Господи, только этого не хватало… — прошептал он себе под нос. Он снова наклонился к окну и тихо, но отчётливо сказал: — Чонгук, родители дома! Если они услышат… Чонгук поднял палец вверх, жест, в котором смешались пафос рыцаря и шаткость барной стойки. — Я скажу им что люблю их сына! — Не смей! — зашипел Тэхен, чуть не потеряв равновесие от паники. — Закрой рот! Сейчас же! Чонгук послушно закрыл. Хотя… нет. Через секунду снова открыл. — Тэхен… — уже тише, но до слёз искренне, — я не хочу, чтобы ты на меня злился. Мне плохо, когда ты злишься! Тэхен вздохнул. Его злость растворялась так же быстро, как сон. — Подожди там. Тихо. Никуда не уходи. Я сейчас выйду. Чонгук радостно кивнул — слишком резко, отчего едва не упал. Тэхен закрыл окно, в комнате стало холодно и тревожно. Тэхен быстро натянул свитер поверх пижамы, схватил куртку и кроссовки.  Он направился к двери, стараясь двигаться максимально тихо. Пятки на ковре бесшумно. Ручка двери осторожно. Замок без щелчков. «Только бы никто не проснулся…» — прошептал он себе. Но судьба, как всегда, решила иначе. — Тэхён-а? Глухой, сонный голос раздался в полутьме коридора. Тэхен вздрогнул так, будто его ударили током. Обернулся и увидел силуэт отца, стоящего у двери в спальню, с прищуренными глазами, взъерошенными волосами и тем самым выражением «я слишком стар, чтобы разбираться в вашем юном бреду, но я всё равно разберусь». — Куда это ты собрался? — спросил отец, хрипловато, но твёрдо. Тэхен стоял, с кроссовками в руках, как школьник, пойманный на попытке сбежать с урока. Он открыл рот и понял, что подготовленного оправдания нет. — Эмм… — выдал он. — Эмм — не место, куда можно идти ночью, — сухо сказал отец и включил свет. Тэхен поморщился, зажмурился от яркости. — Папа, да я на минутку… — Он нервно сглотнул.  Отец скрестил руки на груди. — На минутку? В два часа ночи? В пижаме? Тэхен почти застонал. — Там кое-кто пришёл. — Кто? Тэхен замялся. — Просто друг. Отец недоверчиво вскинул бровь. — Друг? Который кидает камни в окно посреди ночи? Тэхен замер. — Ты слышал? Отец вздохнул. — Слышал. И если он не прекратит, я сам выйду. И задам пару вопросов. Очень вежливых. Тэхен побледнел мгновенно. — Нет! Не надо! Я сам!  Отец сделал пару шагов ближе, и тут из-за окна снова раздался приглушённый голос Чонгука: — Тээээхееен… я тут… я не ушёёёл… Тэхен побледнел. Отец поднял бровь. — Это друг? — спросил он медленно.  Тэхен на мгновение зажмурил глаза. — Папа, он просто немного выпил. — Немного? — отец подошёл к окну и выглянул наружу. — Он стоит с букетом лучше, чем у твоей матери на свадьбе! Тэхен застонал, закрывая лицо ладонями. — Папа, пожалуйста… не надо. Отец перевёл взгляд на сына — не злой, но настороженный. — Ты собираешься к нему? В таком виде? Ночью? Пока он пьяный стоит под нашим окном? — Он замёрз, — тихо сказал Тэхен. — И он пришёл извиниться. Отец молчал несколько секунд. Затем тяжело выдохнул: — Господи, молодеж. Делайте, что хотите, только не будите больше. — Я разберусь. Пожалуйста, папа. Я просто уведу его оттуда. Отец посмотрел на него внимательно — слишком внимательно. Потом кивнул, но медленно: — Хорошо. Но я жду тебя через пять минут в доме. Пять, Тэхен. И если он не может стоять на ногах — тащи его сюда, понятно? Тэхен едва заметно кивнул. Отец строгий, но не бессердечный. — Понятно. Спасибо. Отец развернулся, уходя по коридору, но пробормотал напоследок: — Ладно хоть цветы принёс. Приличный. Тэхен поспешно натянул капюшон, закрыл за собой дверь и быстрыми шагами вышел к двору, где под его окном стоял Чонгук. Тот заметил его сразу , будто ждал именно этого момента, всей грудью, всем сердцем. — Тэхеееееен… — растянуто, радостно протянул Чонгук, расправляя плечи и вытягиваясь так, словно хотел выглядеть трезвее. У него не получилось. Он покачнулся. Тэхен едва успел подхватить его за локоть. — Ты идиот, — выдохнул Тэхен хрипло, но в голосе было больше беспокойства, чем злости. — Ты совсем с ума сошёл? Ночь, холод, и ты пьяный исполняешь под моим окном! Чонгук ткнулся лбом ему в плечо. Совсем по-детски, мягко, как кот, который ищет тепла. — Я пришёл… — пробормотал он, — сказать… что люблю… Он замолчал. Надолго. Тэхен замер. — …тебя? — уточнил он осторожно. Чонгук поднял на него глаза — блестящие, влажные, полные алкоголя и искренности. — Я пришёл сказать, что люблю… тебя, да, — подтвердил он, но запнулся так, будто слова застревали в горле. — И… я был дурак. Большой… ревнивый дурак. Тэхен тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри всё дрожит, от страха, от обиды, от того, что перед ним стоял не просто парень, а его Чонгук, в самом хрупком состоянии. — Ты довёл меня, — прошептал Тэхен, — довёл всех в тот день. Ты понимаешь это? — намекал на друзей, которые Тэхену помогли. — Угу… — Чонгук кивнул, но так сильно, что снова чуть не упал. Тэхен снова подхватил. — Чонгук! Осторожно, блять. Чонгук тихо засмеялся, уткнувшись носом ему в шею. — Я скучал… так сильно… Тэхен сердито дернул его на себя, чтобы тот не рухнул прямо в снег. — Ты пьяный, — сказал он тихо, но твёрдо. — И промёрз до костей. — А ещё… — Чонгук поднял букет, перекосившийся от падений, — я принёс цветы. Поставишь? Тэхен закрыл глаза. Ему одновременно хотелось выругаться, рассмеяться, обнять его и ударить по плечу. — Ты… такой… — выдохнул он, не найдя слова. Чонгук улыбнулся широко, пьяно, искренне. — Хороший? — Нет, дебил, — буркнул Тэхен, но уже без злости. — Иди сюда… Он обнял Чонгука крепче, чтобы тот не упал. Тот тут же расслабился, пальцы вцепились в свитер Тэхена, а подбородок лёг ему на плечо. — Прости меня… — прошептал Чонгук дрожащим голосом. — Я испугался. Подумал, ты меня бросишь. — Потом поговорим, — сказал он тихо, пряча дрожь в голосе. — Сейчас надо поднять тебя домой, пока ты не превратился в ледышку. Чонгук кивнул, но не отпустил его. — Можно ещё чуть-чуть так постоять? Тэхен на мгновение закрыл глаза, вдыхая запах алкоголя и слабого парфюма Чонгука. Потом аккуратно погладил его по спине. — Ещё минуту, — прошептал он. — Но только минуту. Они стояли так, под холодным ночным небом, в тишине, среди света фонарей, близко, слишком близко. А Тэхен думал только о том, как же сильно он его любит, несмотря ни на что. Тэхен, подхватив Чонгука под руку, осторожно повёл его по двору к подъезду. Чонгук шел неровно, задевая носком ступеньки, иногда спотыкаясь, но держался за Тэхена так крепко, будто тот был единственным, что удерживает его на ногах. — Осторожнее, — ворчал Тэхен шёпотом, будто мог разбудить весь район. — Ты идёшь, как пингвин. — Я пингвин… который любит тебя, — тяжело выдохнул Чонгук, едва не поскользнувшись. — Тише! — Тэхен едва удержал его. — Тише, пожалуйста. Он открыл дверь подъезда, помог Чонгуку подняться по ступенькам. Каждый шаг был испытанием: Чонгук падал на него всей массой, тяжёлый, тёплый, уставший. Но Тэхен не жаловался — только закусил губу, пытаясь не ругаться вслух. У двери квартиры он остановился, глубоко вдохнул. — Так. Сейчас мы зайдём тихо. Очень тихо. Понял? — Угу. Как ниндзя. — Ты ниндзя максимум на уровне детсадовской елки, — прошипел Тэхен. Но Чонгук уже начал улыбаться так широко, что Тэхен почувствовал, как внутри у него что-то мягко дрогнуло. Он открыл дверь. В коридоре было темно, только слабый свет ночника из кухни. А отец... не выйдет. Это чувствовалось сразу. В доме стояла тишина, не натянутая, не угрожающая, а внимательная. Будто кто-то просто слушал, чтобы убедиться, что сын справится сам. Тэхен облегчённо выдохнул. Он развернулся к Чонгуку и прошептал: — Быстро. В комнату. Чонгук сделал один шаг и чуть не рухнул прямо на коврик. Тэхен подхватил его за талию, едва удерживая. — Господи, блять! Зачем ты столько пил? — голос его был тихим, усталым, но добрым. — Потому что я скучал, — прошептал Чонгук прямо в его шею. — Тшш, тише! Каждый звук отдавался в тишине дома. Тэхен провёл Чонгука в свою комнату, осторожно усадил на кровать. Чонгук тут же схватил его за рукав — крепко, будто боялся снова потерять. — Не уходи. — Я и не ухожу, — смягчился Тэхен, снимая с него куртку. — Просто дай снять обувь. Он опустился на колени, развязывая шнурки. Чонгук смотрел на него сверху, взгляд мягкий, пьяный, тёплый. — Ты такой хороший, Тэхен, — сказал он тихо. Тэхен поднял глаза. — Иди спать, пока я тоже не напился от твоих признаний. — Но я правда… люблю тебя, — настойчиво прошептал Чонгук, коснувшись его волос. — Даже когда ты… злишься и когда ругаешься... Тэхен замер. Его сердце сжалось резко, нежно, болезненно. — Ты пьяный, — выдохнул он. — Но честный, — Чонгук посмотрел прямо в него, неожиданно трезво. Тэхен медленно выпрямился, сел рядом на кровать. Накрыл ему плечи одеялом. И, едва слышно, почти касаясь лбом его лба, сказал: — Ладно, ты спи. Потом поговорим. — Обещаешь? — Да. Обещаю. Чонгук расслабился, словно после этих слов внутренняя боль отпустила. Он прижался к плечу Тэхена, глаза медленно закрылись. Тэхен провёл пальцами по его волосам — чуть дрожащими, измотанными пальцами. Тэхен прошептал едва слышно: — Я тоже тебя люблю, глупый. Но Чонгук уже спал.

***

Миен, мама Тэхёна стояла у плиты, аккуратно переворачивая яйца. Донхён — отец, сидел за кухонным столом, в руках кружка кофе, взгляд серьёзный и задумчивый. Он молчал уже добрые пять минут. Жена знала этот взгляд. Значит он ждёт момента спросить. — Говори уже, — сказала она, не оборачиваясь, но с лёгкой улыбкой. — Разорвёт же тебя. — Что это за мальчик? — наконец произнёс мужчина, тихо, но веско. Она вздохнула. Поставила тарелку на стол, села напротив. — Ты же видел. Этот мальчик пришёл не совсем трезвый. — Не совсем? — приподнял бровь Донхен. — Он стоял под окном с букетом цветов, качался, как флаг на ветру, и пытался признаваться в любви всему району. Миен не удержалась от улыбки. — Молодой, горячий, влюблённый. Такое бывает. Донхён поднял взгляд. Серьёзный, но не жестокий. Тот, который Тэхен с детства уважал и боялся одновременно. — Я не против, — начал он осторожно. — Ты знаешь, что я не против того, что у нашего сына отношения. Но он должен понимать, что это не игры. Тем более такие отношения. — Он и не играет, — мягко сказала она. — И тот тоже не похож на того, кто бы играл. Донхён задумчиво потер подбородок. — Он был пьян. Разве это серьёзно? — Он пришёл извиниться, — ответила жена — В таком состоянии люди идут только к тем, кто им действительно дорог. Он задумался. Медленно кивнул. — И он пришёл к нашему сыну. — Да. Женщина улыбнулась чуть шире: — Ты видел, как Тэхен его поддерживал? Как будто нянькает маленького льва. — Видел, — пробормотал он. — И как он почти его нес, к сожалению, тоже видел. Он отставил кружку. — Я переживаю. Он слишком быстро взрослеет, слишком много принимает на себя. — Потому что любит, — сказала она мягко. — Любовь делает детей взрослее, хочешь ты того или нет. Донхен вздохнул. Потом тихо добавил: — Он привёл его в свою комнату. — Да. — Я думал выйти, хотя бы спросить, всё ли в порядке. — Почему не вышел? Ким Донхён посмотрел на жену и впервые за утро чуть улыбнулся. — Потому что они были очень тихие. Бережные друг с другом. Я бы смутил их. — Вот видишь, — она протянула руку и прикоснулась к его. — Ты у меня добрый. — Это наш секрет, — буркнул муж, но из-за его тона было ясно: он не сердится. В этот момент по коридору раздались тихие шаги. Тэхен, ещё сонный, растрёпанный, в толстовке, которую накинул поверх пижамы. Тэхен медленно опустился на стул, чувствуя, как щеки начинают предательски теплеть. Он только глотнул воды, как услышал спокойный голос отца: — Ну? Что вчера случилось? Но прежде чем он успел открыть рот, мама подалась вперед, положив локти на стол. Глаза её блестели не гневом, а тревогой и чистым материнским любопытством. — Тэхен, дорогой, — произнесла она мягко, но с таким тоном, что Тэхен понял: не уйти. — Почему этот мальчик вчера стоял под окном? И почему с цветами? И почему он был таким пьяным? Тэхен закашлялся. — Мам… это… — Тэхен покраснел сильнее. — Он выпил. — Это я видела, — кивнула мама. — Но почему он пришёл к тебе? Тэхен опустил глаза. — Потому что… мы поссорились. Мама ахнула — тихо, с искренней заботой. — Серьёзно? И он так переживал, что пришёл ночью? — Эм… получается так, — пробормотал Тэхен. Мама покачала головой, больше поражённая, чем сердитая. — Ой, так что это же это! Влюблённый до безумия, что ли? В такую холодину прийти... Тэхен уткнулся в кружку, будто хотел провалиться в неё лицом. — Мам… пожалуйста… Но мама была в ударе — забота смешалась с эмоциями и любопытством. — И вы, значит, не разговаривали после ссоры? — Разговаривали! — быстро сказал Тэхен. — Вчера ночью же. Отец приподнял бровь: — Когда ты его тащил в комнату? — Папа! Мама повернулась к мужу: — Любимый, ну не дразни ребёнка, он и так красный, как помидор. — Дорогая, он уже взрослый, — упрямо, но мягко сказал отец.  — Да, — согласилась мама. — Но если он приводит мальчика домой в пьяном виде ночью — я должна знать, что там происходит! — Мам! Он просто спал! — взмолился Тэхен, совершенно пунцовый. — Ничего такого! Мама прищурилась. — А почему ты тогда почти не спал? Тэхен застыл. Отец отхлебнул кофе. Тишина легла тяжелым грузом. — Я… — выдохнул Тэхен. — Я следил, чтобы ему плохо не стало, ясно? Он же был в тяжёлом состоянии. Мама смягчилась. Сразу. Её лицо стало нежным, тёплым. — Ты хороший мальчик, — сказала она и положила руку на его ладонь. — Ты заботливый. Отец кивнул, подтверждая без слов. Мама добавила уже тише: — Но ты и о себе думать должен. Ты выглядишь так, будто всю ночь сидел. — Потому что так и было, — пробормотал Тэхен. Мама вздохнула. — Где он сейчас? — У меня в комнате спит. Родители переглянулись. Отец сказал спокойно: — Пусть приходит завтракать. Мама кивнула: — Да, да. Пусть поест нормально. И воду. Много воды. И тёплый суп. Похмелье — опасная вещь! Тэхен едва слышно простонал. — Мам… Отец добавил тихо, но сдержанно-тепло: — Если ты его любишь — просто скажи. Мы не против. Тэхен замер, сердце пропустило удар. — Папа… Мама ободряюще погладила сына по плечу. — Иди, разбуди его. Пускай тоже ест. Прошло минут 20, мама доваривала суп на обед. В этот момент дверь кухни приоткрылась. В неё, пошатываясь, вошёл Чонгук. И все трое одновременно подняли взгляд. Чонгук стоял в футболке Тэхена, волосы растрёпаны, щеки опухшие, глаза красные, губы слегка припухшие.  Он выглядел так, словно только что пережил шторм, и этот шторм не оставил ни одного уголка его внешности нетронутым. Он выглядел ужасно. Мягко говоря. Чонгук опёрся на косяк двери, словно вся его масса была слишком тяжёлой для ног. — Здравствуйте. — выдохнул он тихо, почти шёпотом, и тут же покачнулся. — Я Чонгук. Тэхен рванулся к нему: — Чонгук! Ты чего? Садись, не стой. Мама тут же протянула стакан воды: — Пей. Тёплой воды. Чонгук ухватил стакан, руки дрожали, губы шевелились, но звук был слабый: — Спасибо. Тишина, которая повисла на кухне, была одновременно напряжённой и мягкой. Все трое — родители и Тэхен смотрели на него. Чонгук — на них, слегка виновато, слегка устало, слегка смущённо. Донхён сидел рядом, спокойно наблюдая, но взгляд был внимательным: — Ты пришёл к нашему сыну ночью? — отец просто пытался понять, зачем. Чонгук кивнул, почти не удерживаясь на ногах. — Понимаю, — мягко сказал Донхён. — Но важно, чтобы такие проявления чувств не вредили тебе самому. Мама Тэ положила руку на плечо Чонгука: — Тэхен нам не рассказывал, но мы рады, что у тебя есть кто-то, о ком ты заботишься. Тэхен слегка улыбнулся: — Мам… Пап… он же просто хотел всё исправить. Она кивнула, нежно улыбаясь: — Мы это видим. И это хорошо.  Чонгук тихо улыбнулся, дрожащей рукой взял кружку и сделал глоток воды. — Ну что ж, — сказал Донхен, едва заметно улыбаясь, — раз уж вы оба взрослые и отвечаете за свои поступки, то пожалуйста. Мама покачала головой, но мягко: — Бери, Чонгук, поешь суп, набирайся сил.  На кухне воцарилась тёплая, тихая атмосфера: забота родителей, мягкое внимание к сыну и его новому другу Чонгук всё ещё выглядел сонным и мятым, но постепенно начал есть суп, маленькими глотками. Тэхен сидел рядом, слегка наклоняясь к нему, аккуратно поднося ложку ко рту, иногда поправляя его руки, если они дрожали. — Аккуратнее… — тихо сказал Тэхен, — не спеша. Чонгук робко кивал, но улыбка уже играла на губах. Он попытался сделать глоток сам, и суп капнул на угол его рта. Тэхен мягко провёл пальцем, вытирая каплю, и слегка коснулся щеки Чонгука. — Вот так — сказал он тихо, почти шепотом, — не переживай. Чонгук чуть вздрогнул, но глаза его блестели, лёгкая улыбка на лице становилась шире. — Спасибо. Чонгук закончил есть суп, его щеки уже не были такими опухшими, взгляд постепенно становился яснее. Он слегка вздохнул, облокотившись на стол. — Может, я помогу вам убрать? — сказал он, поднимая голову и слегка улыбаясь, —  Я могу. — Нет-нет, — мягко остановила его женщина, поставив руку на его плечо. — Ты уже достаточно сделал. Сейчас тебе нужно отдохнуть. — Да, Чонгук, — добавил отец, — оставь это нам.  Чонгук наконец расслабился, положив голову на плечо Тэхена, чувствуя, как его руки постепенно отпускают напряжение. — Хорошо, — тихо сказал он. Супруги переглянулись, слегка улыбнувшись: родители не понимали всех тонкостей их отношений, но видели главное — заботу и любовь. Главное — Тэхен был счастлив.

***

Юнги жил по строгому графику. Репетиции с оркестром, спектакли в театре — его жизнь была расписана почти по минутам. Но каждый раз, когда он возвращался, Чимин ждал его дома. Даже если Юнги приходил поздно вечером, с усталыми плечами и мыслями о музыке, Чимин уже ставил чайник, накрывал стол или просто сидел на диване, читая книгу. — Ты опять рано уходишь… — говорил Чимин тихо, когда Юнги собирался к театру. — Я знаю, — Юнги мягко улыбался, поправляя шарф, — но вернусь же. И каждый раз Чимин терпел тихую боль, потому что Юнги иногда был вынужден проехать через его старый дом, туда, где Чимина никто не ждал и не понимал. Там его детство было наполнено холодными взглядами и недовольством родителей; там он чувствовал себя лишним, ненужным. Вместе они умели находить свои маленькие радости: поздний ужин, чашка горячего шоколада, короткие прогулки по пустынным улицам, когда Юнги возвращался из театра. Но каждый раз, когда Юнги уходил, особенно мимо старого дома Чимина, в воздухе висела тихая, невысказанная боль — чувство, что часть Чимина там навсегда осталась и никто её не согреет, кроме Юнги. И всё же, несмотря на графики, сцены и оркестр, Юнги старался быть рядом: это было его маленькое обещание, которое каждый раз давало Чимину силы терпеть тишину, обиды и воспоминания о доме, где его никто не ждал.

***

Вечер медленно опускался на город, когда Юнги и Чимин шли домой по тихим улицам. В памяти ещё свежи были звуки аплодисментов, яркие огни сцены и запах бара, но неловкость прошлой ошибки, которая так тревожила его, ещё не растворилась. Хоть публика смеялась, хлопала, восхищалась и никто не помнил того маленького конфуза. — Знаешь, — тихо сказал Юнги, сжимая руку Чимина, — иногда кажется, что сцена может быть жестокой, но сегодня всё было как надо. Чимин смотрел на него с мягкой улыбкой: — Я видел. Ты был собой. И публика тебя любит, Юнги. Они вошли в квартиру. Теплый свет заливает кухню и гостиную, привычный запах кофе и недавно приготовленного ужина создаёт уютную атмосферу. Чимин снял пальто, повесил его на крючок и устало опёрся на спинку дивана. — Дома хорошо… — пробормотал он, чуть улыбаясь. — Знаешь, — продолжил, — мне никогда не надоест, что ты возвращаешься домой, ко мне. — И я всегда буду возвращаться. Всегда. — Мне нравится видеть тебя счастливым, — сказал Чимин тихо, почти шепотом. Юнги коснулся его руки: — А мне нравится, что ты рядом. Они подошли к окну, чашки в руках, и Юнги достал сигарету. Чимин лишь слегка нахмурился, но молча подставил окно, позволяя дыму уходить в ночь. — Хочешь? — спросил Юнги, протягивая Чимину сигарету. — Да, — услышал в ответ. Они стояли рядом, вдыхая свежий ночной воздух, наблюдая огни города, тёплые лампы квартир, мерцающие как маленькие звёзды. Юнги медленно делал затяжку, выдыхая дым, который исчезал в темноте, а Чимин тихо опирался на подоконник, чувствуя тепло его плеча. — Знаешь, — начал Юнги, тихо, почти для себя, — иногда мне кажется, что память — это как дым. Сначала она плотная, отчётливая, а потом растворяется, оставляя только тёплое ощущение того, что было. Чимин смотрел на него, держа сигарету между пальцами: — И что остаётся в конце? Только запах, следы в воздухе или что-то большее? — Больше, — кивнул Юнги, — это ощущение, которое мы сохраняем в себе. Оно не видимо, не осязаемо, но оно делает нас теми, кто мы есть. — А если память обжигает, если прошлое приносит боль? Юнги оперся об окно, затем сказал: — Тогда мы учимся отпускать. Не забывать, а отпускать. И оставлять себе право быть счастливым здесь и сейчас, рядом с теми, кто заботится о нас. Чимин слегка улыбнулся, глядя на него: — Значит, всё, что было холодным и болезненным… это просто дым. Он растворяется, если мы позволим себе жить дальше. Юнги кивнул, мягко взяв Чимина за руку: — Да. И иногда мы возвращаемся к этому дыму, просто чтобы вспомнить, как далеко мы прошли. — И мы выбираем, с кем идти дальше, — тихо сказал Чимин, сжимая его ладонь. — Именно так, — улыбнулся Юнги. — С теми, кто остаётся рядом, кто согревает. — Иногда мне кажется, что мир слишком большой, — признался он тихо, почти шёпотом. — И я боюсь… что где-то мы потеряемся. Юнги слегка наклонил голову и посмотрел в его глаза. — Я тоже боюсь, — сказал он мягко. — Но знаешь, страхи это нормально. Главное, чтоб мы не оставляли друг друга одних. Чимин улыбнулся сквозь легкую тревогу, и эта улыбка была такой хрупкой, что Юнги сразу потянулся обнять его. — Ты всегда будешь рядом? — спросил Чимин, чуть дрожа. — Всегда, — ответил Юнги, крепко сжимая его руки. — Даже когда кажется, что мир слишком огромный и пугающий, я буду рядом. Чимин прижался к Юнги, чувствуя, как их сердца бьются в одном ритме. — Тогда, наверное… я могу быть смелым, — сказал он, чуть улыбаясь. — Если ты рядом. Вдруг с неба раздался грохот, и первые капли дождя начали бить по балконной перилам. — Похоже, ливень, — улыбнулся Юнги, слегка наклоняясь, чтобы поймать каплю на ладонь сквозь открытое окно балкона. — Он такой сильный! — сказал он, глядя, как улица под ними растворяется в серебристой дымке. Чимин прислонился к перилам балкона, слушая, как дождь усиливается. Он повернулся к Юнги: — А давай выйдем на улицу? — спросил тихо, с легкой улыбкой.  Юнги слегка нахмурился, но в его глазах сразу засветилась искра. — Мокрые будем совсем — начал он, но Чимин перебил его лёгким смехом: — Ну давай, пожалуйста! Они медленно вышли с балкона и вернулись в квартиру. Чимин первым схватил мягкую толстовку и куртку, Юнги натянул кроссовки, они делали всё это почти играючи, ощущая предвкушение и смех, который не мог уместиться в комнате. — Готов? — спросил Юнги, когда они оба были готовы к выходу. — Готов! — ответил Чимин, и они вместе подошли к двери.                   BrainStorm — Maybe Юнги и Чимин выбежали на улицу, и дождь тут же облил их холодной, свежей водой. Но вместо того, чтобы отступить, они засмеялись — такой смех, что, казалось, мог растопить любой холод. Чимин сделал первый шаг в ближайшую лужу, подняв брызги высоко в воздух: — Хаха! Юнги, смотри! — закричал он, подпрыгивая, и вода летела во все стороны. Юнги не медлил ни секунды. Он бросился навстречу Чимину, топнув в соседнюю лужу, и брызги обдали их обоих. — Ах ты! — смеясь, воскликнул Чимин, стараясь увернуться, но Юнги схватил его за талию и закружил в небольшом водяном вихре. Они начали кружиться, как в танце, мокрые волосы прилипали к лицу, а одежда промокла насквозь. Каждое движение, каждый шаг по лужам превращался в игру: они подпрыгивали, брызгали друг на друга водой и смеялись так, будто весь мир вокруг исчез. Они побежали вдоль улицы, поочередно догоняя друг друга, скользя по мокрому асфальту, и каждый новый всплеск воды сопровождался взрывом смеха. Дождь казался почти магическим: он смывал усталость и тревогу, оставляя только радость момента. Юнги схватил Чимина за руки, притянул к себе и слегка прижал, когда оба промокли до костей. Их лица сияли от смеха и дождя, и казалось, что никто и ничто больше не существует, кроме этих мгновений, полного веселья и свободы. После нескольких минут беготни и смеха они остановились посреди пустой улицы, оба мокрые до нитки. Дождь продолжал лить сверху, капли стекали по их лицам и волосам. Юнги поймал Чимина за руки и прижал к себе, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, чем шум дождя. Их взгляды встретились, и в глазах обоих читалась смесь радости, волнения и тихой нежности. — Ты невероятный, — выдохнул Юнги, не отводя глаз. Чимин улыбнулся сквозь капли дождя, слегка дрожа, но держась за него крепко: — И ты тоже… — сказал он, почти шёпотом. Юнги медленно наклонился, и их лбы коснулись друг друга. Дождь лил на них безжалостно, но им было всё равно — казалось, мир замер только для них двоих. И тогда Юнги нежно поцеловал Чимина.  Сначала слегка, осторожно, словно проверяя, что всё это реально. Чимин ответил, и поцелуй стал глубже, теплее, переплетающий их дыхание с ритмом дождя. Капли стекали по щекам, по мокрой одежде, по волосам, но в этот момент они не замечали ничего, кроме тепла друг друга и мягкой искры, которая разгорелась между ними. Смех уже исчез, осталась только тихая, почти осязаемая близость и чувство, что всё в мире наконец-то на своих местах. Они медленно вернулись в квартиру, промокшие насквозь, капли воды оставляли следы на полу. Юнги аккуратно закрыл дверь, и сразу стало тихо, только звук дождя за окнами и их собственное дыхание. — Мёрзнешь? — спросил Юнги, проводя рукой по плечу Чимина. — Немного… — признался Чимин, но его глаза светились, а улыбка не сходила с лица. Юнги быстро достал мягкое одеяло и вместе они накрылись им на кровати, когда они уже переоделись и вытерли капли воды с волос. Чимин прижался к Юнги, чувствуя тепло его тела и запах мокрых волос, смешанный с ароматом дождя. — Знаешь… — прошептал Чимин, укладывая голову на плечо Юнги, — это был лучший дождь в моей жизни. Юнги улыбнулся, обнял его сильнее и мягко погладил по плечу: — И мой тоже.  Они сидели так, дрожащие от холода, но согретые друг другом.  — Юнги… — начал он тихо, — а что ты почувствовал, когда увидел меня в тот вечер после оркестра… в баре ? — спросил он, осторожно, словно боясь услышать что-то, что может изменить их момент. Юнги задумался, провел пальцами по одеялу, собирая мысли. Его взгляд мягко сфокусировался на Чимине, и в нём читалась смесь ностальгии и лёгкой улыбки. — Честно? — начал Юнги медленно, — я не мог отвести глаз. Ты был там такой другой. Очень красивый. Чимин слегка наклонил голову, улыбка растянулась по лицу: — Правда? — спросил он тихо, прикоснувшись пальцами к его руке. — Я тогда даже сам не понимал, что чувствую.. Но меня тянуло к тебе с того вечера как я увидел тебя. Юнги осторожно коснулся лица Чимина, провёл ладонью по шее и плечу, и Чимин тихо вздохнул, вплетая пальцы в его волосы.  Их губы встретились, сначала нежно, а затем поцелуй стал глубже и страстнее, смешивая желание с доверием и теплом. — Юнги… — прошептал Чимин, прижимаясь ещё ближе, — я не могу без тебя.. Юнги улыбнулся, слегка касаясь лбом его: — Я тоже — сказал он, их дыхание смешалось. Под одеялом прикосновения стали увереннее, руки скользили по телу друг друга, оставляя лёгкие, тёплые следы. Каждое движение сочетало страсть и нежность: здесь не было спешки, только абсолютная близость и доверие. Чимин тихо стонал, вжимающийся в Юнги, а он отвечал прикосновениями, обнимая и удерживая, словно мир за пределами кровати перестал существовать. Дождь за окном всё ещё стучал по крыше, но теперь это был лишь ритм их дыхания, тепло тел, переплетающееся с тихой страстью и безопасным уютом. Они продолжали находить друг в друге наслаждение, одновременно глубокое и интимное, полностью растворяясь в моменте. В этом пространстве под одеялом страсть и нежность слились воедино. Можно было забыть о всех своих проблемах.